Александр Невский
 

Прекращение неистовства

Факт, что вторжение монголов на Русь было кровавым, как и любое вторжение. Однако было ли оно сравнимо с нашествием варваров на Рим? Прежде всего мы видим временные отличия. Западная Европа переживала нашествие, растянувшееся на века. Об этом точно и образно пишут многие историки. В их описаниях падение великой империи сопровождается деградацией нравов и порядков, угасанием развитых римских городов, разрушением торговли.

Обратимся к Жаку Ле Гоффу. Он отмечает ужасы войны и насилия, творимые народом, голод, заразные болезни, каннибальство и подводит итог: «Эта эпоха, несомненно, была смутным временем. Смута порождалась прежде всего столкновениями завоевателей... Такова была страшная прелюдия в истории средневекового Запада. Ее тональность сохранилась на протяжении всех последующих десяти веков. Война, голод, эпидемии и звери — вот зловещие протагонисты этой истории. Конечно, они не с варварами впервые появились, античный мир знал их и раньше, и они действовали еще до того, как варвары дали им простор. Но варвары придали неслыханную силу их неистовству» (Ле Гофф, с. 20, 21—22).

Русь избежала связанных с нашествием непрерывных войн, голода, эпидемий. Прежде всего, от начала нашествия в течение более века, хотя и были столкновений внутри самих завоевателей, они не имели разрушительных последствий для развития народов Восточной Европы, как это было в Западной. Далее, монгольское нашествие практически было одномоментным в сравнению с десятью веками неистовства Западной Европы после падения Рима. В считанные годы насилием (как было принято в те жестокие времена) завоеватели установили власть на огромной территории (По Рубруку расстояние от Сарая до Каракорума преодолевалось в те времена за четыре месяца).

В результате нашествия на Руси не было массовых явлений потери людьми человеческого лица, безумств, неистовств, насилий, каннибальств, голодовок. Конечно, это была заслуга не столько победителей, сколько побежденных, причем, если принять во внимание аргументы Василия Ключевского, о которых речь пойдет ниже, не элиты — не князей, а простого народа. Не вдаваясь в подробное рассуждение, просто констатирую факт: в результате монгольского нашествия не было сколько-нибудь заметной деградации нравов против домонгольского времени, не было массового безумия. Более того, согласно Ключевскому нашествие способствовало установлению не только относительного порядка и спокойствия, но и нравственному очищению.

Немногие отдельные замечания, посвященные социальному и психологическому состоянию Руси накануне монгольского нашествия в знаменитых лекциях по истории России Ключевского в общей сложности составляют чуть более одной страницы. Такая ситуация делает чрезвычайно весомым каждое слово великого и, пожалуй, самого объективного русского историка и позволяет воспроизвести его положения практически полностью.

«...Приниженное юридическое и экономическое положение рабочих классов и было одним из условий колебавших общественный строй и порядок Киевской Руси. Порядок этот не имел опоры в низших классах населения, которым он давал себя чувствовать только своими невыгодными последствиями. Князья своими владельческими отношениями сообщали усиленное действие этому неблагоприятному условию. Очередной порядок княжеского владения сопровождался крайне бедственными следствиями для народного хозяйства. В постоянных своих усобицах князья мало думали о земельных приобретениях, о территориальном расширении своих областей, в которых они являлись временными владельцами; но, тяготясь малонаселенностью своих частных имений, они старались заселить их искусственно. Лучшим средством для этого был полон. Поэтому их общей военной привычкой было, вторгнувшись во враждебную страну, разорить ее и набрать как можно больше пленных, пленники по тогдашнему русскому праву обращались в рабство и селились на частных землях князя и его дружины, с которой князь делился своей добычей... Гораздо хуже было то, что подобные приемы войны князья во время усобиц применяли и к своим. Первым делом их было вступив в княжество соперника-родича, пожечь его села и забрать или истребить его «жизнь», т. е. его хозяйственные запасы, хлеб, скот, челядь. Владимир Мономах был самый добрый и умный из Ярославичей XI—XII вв., но и он не чужд был этого хищничества» (Ключевский, т. 2, с. 41—42).

Нельзя не заметить, что Ключевский подчеркивает не только зло, но и благо монгольского нашествия, что в силу существующих мифов звучит странно, но тем не менее является фактом. «Прежде всего татары стали в отношение порабощенной ими Руси, устранявшее или облегчавшее многие затруднения, какие создавали себе и своей стране Северно-русские князья. Ордынские ханы не навязывали Руси каких-либо своих порядков, довольствуясь данью, даже плохо вникали в порядок там действовавший. Да и трудно было вникнуть в него, потому, что в отношениях между тамошними князьями нельзя было усмотреть никакого порядка. С этой стороны верхневолжские Всеволодовичи стояли гораздо ниже своих предков, днепровских Ярославичей. У тех мелькали в головах хоть шаткие идеи старшинства и земского долга; эти идеи иногда направляли их отношения и сообщали им хотя бы тень права. Всеволодовичи XIII в. в большинстве плохо помнили старое родовое и земское предание и еще меньше чтили его, были свободны от чувства родства и общественного долга. Юрий московский в Орде возмутил даже татар своим родственным бесчувствием при виде изуродованного трупа Михаила Тверского, валяющегося нагим у палатки. В опустошенном общественном сознании оставалось место только инстинктам самосохранения и захвата. Только образ Александра Невского несколько прикрывал ужас одичания и братского озлобления в среде русских правителей, родных или двоюродных братьев, дядей и племянников. Если бы они были предоставлены вполне самим себе, они разнесли бы свою Русь на бессвязные, вечно враждующие между собой удельные лоскутья. Но княжества тогдашней Северной Руси были не самостоятельными владения, а даннические «улусы» татар; их князья звались холопами «вольного царя», как величали у нас ордынского хана. Власть этого хана давала хотя призрак единства мельчавшим и взаимно отчуждавшимся вотчинным углам русских князей. Правда, и в волжском Сарае напрасно было искать права. Великокняжеский владимирский стол был там предметом торга и переторжки; покупной ханский ярлык покрывал всякую неправду. Но обижаемый не всегда тотчас хватался за оружие, а ехал искать защиты у хана, и не всегда безуспешно. Гроза ханского гнева сдерживала забияк; милостью, т. е. произволом, хана не раз предупреждалась или останавливалась опустошительная усобица. Власть хана была грубым татарским ножом, разрезавшим узлы, в какие умели потомки Всеволода III запутывать дела своей земли. Русские летописцы не напрасно называли поганых батогом божиим, вразумлявшим грешников, чтобы привести их на путь покаяния.» (Ключевский, т. 2, с. 41—42).

Что же следует из объективного анализа великого русского историка? Что если обратиться к средневековой истории любых других стран, например, Франции — законодательницы «мод» средневековья, то и там мы увидим те же самые явления: торги и переторжки за право владения той или иной землей, всякую неправду королевского решения, беспрерывную борьбу за власть на всех ее уровнях, борьбу, где все средства «хороши» вплоть до лишения жизни: от «нечестного» (тайного убийства, вероломства, обмана сюзерена и тому подобных «норм» средневековой жизни) до «честного» (поединки, сражения, войны), что король и там старался быть верховным судьей в распрях, а если была возможность, то и играть роль батога божия.

К истории какой бы из стран мы ни обратились, мы видим несколько неизменных «Что». Что благо, которое несет любая власть, сводится к установлению относительного порядка. Что ради порядка личность и общество готово терпеть насилие государства над собой. Что любая власть является идеальной только в умозрительных конструкциях. Что древние римляне не зря говорили: «пусть плохой закон, но закон».

Если свести вместе то, что говорилось выше о Западной и Восточной Европе, выводы Ле Гоффа и Ключевского, то следует констатировать, что Раннесредневековое неистовство, которое в Западной Европе в канун монгольского нашествия закончилось, на Руси продолжалось. Когда и как оно было бы прекращено на Руси, до какой степени должен был дойти ужас одичания и братского озлобления в среде русских правителей, свобода их от чувства родства и общественного долга, как долго было бы нормой их поведения родственное бесчувствие, изумлявшее завоевателей, когда, наконец, в опустошенном общественном сознании нашлось бы место не только инстинктам самосохранения и захвата, но и другим чувствам, когда прекратилось бы одичание? И последнее, если бы русские князья были предоставлены самим себе, разнесли бы они свою Русь, как был убежден Василий Ключевский на бессвязные, вечно враждующие между собой удельные лоскутья или же одумались бы, остановили процесс деградации нравов?

Ясно, что насилие князей над народом не могло быть бесконечным. Что рано или поздно введенные князьями аморальные нормы жизни закончили бы свое существование. Западной Европе на нормализацию общественных отношений потребовалось десять веков. Сколько Восточной? Мы не знаем, поскольку данная вероятность исторического развития не была реализована. Знаем только, что в Западной Европе нормализация общественных отношений была достигнута в результате внутренних процессов, а в Восточной в результате установления татарской власти.

Археологические раскопки подтверждают, что разрушенные монголами Волжская Булгария, «став провинцией Золотой Орды... очень скоро восстановила свой экономический потенциал, снова став житницей и «ремесленным цехом» обширного региона» (Казаков, с. 66), что уже к концу XIII века русские города возрождаются и в них находят следы интенсивной торговли со странами Востока (см., например, Новые исследования, с. 46—48). Относительно быстрое возрождение русских городов было связано, в частности, с тем, что от нашествия пострадали далеко не все из них. Арсений Насонов, исследовавший на данный предмет русские летописи, констатирует, что последние упоминают лишь 14 городов, взятые приступом и разграбленные, в том числе крупные — Рязань, Владимир, остальные — не были большими. (Отметим, кстати, что Киев обезлюдел еще до монгольского нашествия в результате кровавых княжеских междоусобиц. Не случайно политическая, экономическая и культурная жизнь Руси сосредоточилась на Северо-Востоке). «Ярославль, Ростов, Углич, Тверь и другие были сданы без боя и вследствие этого, согласно правилам монгольской войны, пощажены татарами: летопись, по крайней мере, ничего не говорит об их разгроме». «Воскресенская летопись говорит только о сопротивлении и разгроме Торжка... и о сопротивлении Козельска, вслед за взятием которого последовало избиение его жителей». «Итак, именно Владимир, — утверждает Насонов, — был страшно обескровлен. Ни Ростов, ни Углич, ни Ярославль, ни Тверь, ни Кострома, ни Переяславль не подверглись, кажется, такому опустошению и разорению» (Насонов, с. 99—100, 218).

Что принесли с собой завоеватели, кроме всегдашней на первом этапе волны насилия?

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика