Александр Невский
 

Мистика цифр

Деление истории России на семипоколенные циклы, начиная с монгольского нашествия, дает такой результат.

Первый цикл жизни народов Восточной Европы после монгольского нашествия завершается Смутой — Гражданской войной в Золотой Орде — Великой Замятней, как она именуется в русских летописях (1360).

Второй — концом татаро-монгольского ига на Руси и созданием Московского государства (1483).

Третий — снова Смутой (1606).

Четвертый — завершением петровских реформ (1732) и окончательным созданием Российской империи.

Пятый — преддверием Великих реформ (1862) — своеобразный аналог Смуты для своего времени.

Шестой — становлением социальной системы, параметры которой еще не совсем определены (2002).

На время абстрагируемся от странного «выпадания» из цикличности столь значительных процессов и событий начала 20 века, как революций, реформ Столыпина, Гражданской войны, и попробуем осмыслить результат. Что перед нами: простой набор цифр, случайно совпавший с переломными моментами истории, или внешнее отражение эволюции самоорганизующейся системы?

Мы видим, что социоприродный организм — население и территория его проживания — через каждые семь поколений проходит через два рода (типа) состояния: либо бифуркационные, либо — относительной социально-экологической стабильности. Последняя каждый раз достигается в принципиально отличной от предыдущей форме социально-политической организации. Золотая Орда — не Московское царство, а оно — не вестернизированная Российская империя, а империя — не Советский Союз, а СССР — не постсоветское пространство. И все-таки в этом есть что-то общее? Есть. Интересующиеся смогут прочесть в моей статье «Восточный ритм русской истории (общественные науки и современность». 2008, № 6, с. 60—73). А пока попробуем ответить на другой вопрос: является ли такая последовательность доказательством того, что упомянутый организм в ментальном плане является не славянским, не русским, но славяно-тюркским развивающимся суперэтносом?

Для проверки нужно изменить точку отсчета, приняв такую, которая явно не имеет отношения к тюркскому истоку. Например, от начала Киевской Руси (882). От 882 года семипоколенные циклы дают следующий ряд цифр: 882—1005 —1128—1251—1374—1497—1620—1746—1876—2016. В их череде можно найти какой-то смысл, но ясно, что в сравнении с началом отсчета от Батыева нашествия, все даты, кроме одной (1497 — принятие Судебника), событийно крайне невыразительны. Да и возникла ли Киевская Русь сразу как единый социоприродный организм?

До крещения Руси народ для элиты — варяжско-славянской княжеской дружины — был просто завоеванным населением, которое без всяких правил можно было насиловать, а народ считал естественным убийство князя. (Вспомним летописную историю князя Игоря!). Киев и через сто лет после «приглашения» варягов для Святослава не был центром обитания своего народа, а лишь источником экспортных товаров: меха, меда, воска и рабов, поставщиком которых для элиты было завоеванное население Руси (см. напр. Пушкарев С.Г. Обзор русской истории. М.: Наука, 1991, с. 23).

Лишь спустя век после основания Киевской Руси элита пришла к мысли иметь общие с народом представления о мире и о себе и осуществила насильственное крещение народа. С этого момента процесс формирования восточнославянского социума как единого организма можно считать начавшимся.

От принятия христианства, в отличие от основания Киевской Руси, мы имеем другой ряд цифр: 989—1112—1235—1358—1481—1604—1730—1860—2000. С 13 века даты настолько точно совпадают с аналогичными при отсчете от монгольского нашествия и также точно указывают на основные переломные моменты истории, что возникает вопрос: что же было определяющим для России? Наследие европейской идентичности, воплотившейся в христианстве? Или наследие Востока, слившееся с традициями ортодоксального христианства?

Обратимся к тому, что нам известно в истории об этапах утверждения христианского мировосприятия в русском обществе. За количественный индикатор процесса примем динамику роста монашества — людей, посвятивших себя служению Богу. Но поскольку статистика числа монахов отсутствует, используем косвенный показатель — рост числа монастырей.

В.О. Ключевский писал: «В первые два века христианской жизни Руси мы встречаем наибольшее количество монастырей в центральной полосе тогдашней Русской земли по среднему и верхнему Днепру, по Ловати и Волхову, где наиболее сгущено было русское население... Из 70 монастырей, известных до конца 12 в., на эту полосу приходится до 50... Почти все эти монастыри ютятся внутри городов или жмутся к стенам, не уходя от них далеко в степную или лесную глушь. ...Но с 14 в. замечаем важную перемену в способе распространения монастырей, и именно на севере. Доселе... редко появлялась пустынь — монастырек, возникавший вдали от городов, в пустынной, незаселенной местности, обыкновенно среди глухого леса. В первые века нашей христианской жизни пустынножительство развивалось у нас очень туго; пустынная обитель мелькает редким, случайным явлением среди городских и подгородных монастырей. Более чем из 100 монастырей, приведенных в известность до конца 13 в., таких пустынек не насчитаем и десятка, да и из тех большинство приходится именно на 13 в. Зато с 14 в. движение в лесную пустыню развивается среди северного русского монашества быстро и сильно: пустынные монастыри, возникшие в этом веке, числом сравнялись с новыми городскими (42 и 42), в 15 в. превзошли их более чем вдвое (57 и 27), в 16 в. — в 1,5 раза (51 и 35) [Ключевский, 1988, Соч. Т. 2., с. 231—234].

Следовательно, до монгольского нашествия христианизация лишь слегка затронула русских, почти исключительно горожан, составлявших в то время не более 0,5% всего населения Руси. Лишь в эпоху ига — 14—15 вв. монастыри «вышли» из стен городов и пошли «в народ». Или иначе: народ пошел в монастыри и к монастырям. Это произошло, как известно, в условиях режима наибольшего благоприятствования, созданного ордынским правлением: возникающие монастыри получали тарханные грамоты охраны чести, жизни и имущества.

Далее, как писал проф. Н.М. Никольский для специального издания к трехсотлетию дома Романовых, даже в 17 в. жили еще не только анимистические представления, но живьем сохранялись и старинные культы березки, домового, водяного, а местами даже Перуна и Хорса, которым «подкладывались требы». Священник мог прожить своей профессией, только пройдя всю науку волхвов. Ежедневное чтение священного писания и соблюдение норм христианской морали не было обязательным даже для клира. Низший клир был малограмотным или вовсе безграмотным, учился службам со слуху, высший — отличался «величайшей распущенностью». «Молящиеся же, придавая всю силу именно формулам, держали себя в церкви как на базаре, и стояли в церквах в тафьях и шапках, громко разговаривали и сквернословили; попы совершали богослужения в пьяном виде, заводили между собой ругань и драки даже до кровопролития». (Три века. Россия от смуты до нашего времени. Исторический альманах под ред. В.В. Каллаша в шести томах. Т. 2. Москва — 1912, с. 7—11).

Поведение молящихся не было случайным, поскольку церковь в России в отличие от Западной Европы не стала посредником-арбитром между обществом и государством. С самого начала создания Московского государства власть боролась с церковью и подчинила себе. У истоков государства Российского стоял целеустремленный политик, талантливый военный стратег, рациональный хозяин — Первый Государь Всея Руси Иван III — «Человек сильной воли, большого ума и беспредельного честолюбия, московский князь был практически лишен всяких «сдерживающих центров» по отношению к религии и церковной иерархии... был убежден, что вопреки евангельскому изречению, бог не в правде, а в силе. «Государь Всея Руси» в равной степени был готов протянуть руку и «римлянам», и ограбившим православные киевские храмы «бессерменам», и поклонявшимся «земле и небу» новгородским еретикам, и даже самому Сатане — хотя бы и не Вельзевулу, а лишь носившему это прозвище литовскому митрополиту» (Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV—XV вв. М.: МГУ. 1986, с. 162). Иван III частично успешно, но больше безрезультатно, пытался отобрать у церкви собственность, а священнослужителей посадить на государственное довольствие, превратив в госслужащих (об этом см.: Алексеев Ю.Г. Государь Всея Руси. Новосибирск: Наука, 1979). Однако то, что не удалось Ивану III, удалось спустя два века Петру I.

Петр I фактически ликвидировал пост верховного православного иерарха — Патриарха, оставив вместо него фикцию — Престолоблюстителя. Синод стал одним из государственных институтов. В 20 веке мы имеем печальный итог тысячелетней христианизации России. То, как были порушены (с народным энтузиазмом!) тысячи храмов в советскую эпоху, невозможно представить, к примеру, в соседней, близкой по славянской культуре стране — Польше. В Польше при коммунистическом режиме введение чрезвычайного положения было невозможно без консультаций между Первым секретарем ПОРП и Примасом, без согласия последнего на ЧП. У нас невозможно представить себе консультации не только между гэкачепистами и Патриархом по вопросу введения ЧП, но и между Президентом РФ и Патриархом перед расстрелом Верховного совета. В России не просто государство стояло над церковью, но народ с этим был молчаливо согласен. Поэтому в поисках истоков ритма истории мы должны обращаться не к церкви, а к истории народов.

Но если цифры, с которых мы начали разговор, берут свое начало с монгольского нашествия, то возникает вопрос: а кто же такие русские? Но прежде чем ответить, нужно сначала получить ответ на вопрос: а кто такие татары?

 
© 2004—2021 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика