Александр Невский
 

«Вольный и перехожий крестьянин»

В период вхождения в Золотую Орду XIII—XIV вв. в Северо-Восточной Руси имели место:

— благоприятный климат (максимум потепления 1200—1250, наиболее благоприятны для земледелия XII — начало XIV вв.);

— эксплуатация технологии подсечно-огневого земледелия, позволяющей иметь производительность труда в земледелии наивысшую за всю историю России;

— отсутствие дефицита плодородных земель благодаря большим массивам лесов и эксплуатации технологии подсечно-огневого земледелия и, следовательно, неограниченные возможности занятости производительным трудом и пользования благами охоты, собирательства, рыболовства;

— для жителей лесов реальная возможность вознаграждения упорного труда обеспеченным, безбедным существованием, отсутствие сколько-нибудь существенных налогов и, возможно, отсутствие повинностей или не слишком сильный их гнет;

— полная свобода землепользования в лесах при отсутствии реальной собственности на землю;

— слабая зависимость жителей леса от княжеской власти и давления общины (ее в общепринятом понимании не было), раскрепощенность личности.

По-видимому, тогда человек сжег все вековые леса, дающие максимальные урожаи. Тогда же, вероятно, были распаханы все земли, способные давать приемлемые урожаи без удобрений. Хотя отголосок подсеки — пашня наездом «встречается в течение всего XVI в... но везде наезд составляет очень небольшую часть пахотной земли, не превышая в среднем 1/10 ее части» (Готье, с. 66). «Вчитываясь в актовый материал, особенно второй половины XV в., видишь, как ликвидируется запустение, — писал Лев Черепнин, — (видишь) трудовой подвиг русского крестьянства, топором и сохой прокладывающего путь пашенному земледелию на местах давно оставленных населением и поросшим лесом, заводящего жилые поселения» (Черепнин, с. 168).

Конечно, ликвидация лесов, корчевание пней для создания пашни требует больших трудовых усилий. В этом смысле ликвидацию «запущения» можно расценивать как трудовой подвиг, но когда эти же действия приближают экологический кризис, комплексная оценка должна быть иной. Ликвидация «запущения» означала принципиальные изменения во взаимосвязанных, но разных сторонах общественной жизни:

1) конец подсечного земледелия, как массовой хозяйственной технологии;

2) преобразование, обусловленное демографическим ростом, редкой разорванной социальной ткани в единое целое.

(В результате распашки лесов и роста населения уменьшилась изолированность друг от друга таких сельскохозяйственных комплексов, как село-деревня-починки. Если в середине XV в. села еще невелики и мало чем отличаются от окружающих малодворных деревень, то со второй половины XV в. начинается нарастающее укрупнение селений.);

3) окончание эпохи относительной независимости крестьян леса от оседлого населения, от общественных отношений (власти, землевладельцев, церкви);

4) приближение к тому порогу, когда возникает проблема выбора дальнейшего пути развития: или переход на более производительную технологию — интенсивный путь развития, или продолжение экстенсивного. (Последнее однозначно подразумевает распашку не только той земли, которую можно превращать в пашню без угрозы экологического кризиса, но и той, которую нельзя. Продолжение экстенсивного пути развития в данном случае означает неизбежность экологического кризиса).

Сравнивая технологии подсечно-огневого и пашенного земледелия, Виктор Петров утверждал: «скот, инвентарь, земля, не имевшие никакого применения при допашенных формах подсечного земледелия, приобретают первостепенное производственное значение при пашенном земледелии, когда земля, вытесняя лес, становится важнейшим средством производства, когда начинают прибегать к использованию тягловой силы скота, когда скотоводство получает значение навозного скотоводства, и в составе земледельческого инвентаря, наряду с топором, огнивом, суковаткой-смыком (бороной — Э.К.), приобретают значение соха, рало и лошадь» (Петров, с. 28, 70, 23).

Казалось бы с переходом к пашенному земледелию, как основной и практически единственно возможной технологии массового сельскохозяйственного производства, крестьянин должен стать хозяином. Но на Руси, как правило, а не исключение этого не случилось. Как подчеркивал Василий Ключевский, крестьянин XV—XVI вв. не был прикреплен ни к земельному участку, ни к сельскому обществу, ни к усадьбе, свободно менял свою пашню на другую, выходил из общины и даже из крестьянства. «Из акта XV в., — писал он, — узнаем, что одна деревня в продолжении 35 лет переменила шестерых владельцев крестьян.» Крестьянин был вольным арендатором чужой земли. Его свобода обеспечивалась правом выхода и правом «ряда» — договора с землевладельцем. «Таково было положение крестьянина по закону, но уже в XVI в. оно было далеко не таково на самом деле. Вольный и перехожий арендатор, крестьянин большею частью приходил на чужую землю с пустыми руками, без капитала, без земледельческого инвентаря... Редкий крестьянин садился на участок без ссуды, которую давали ему земледелец или принявшее его общество государственных крестьян. Ссуда деньгами или хлебом — почти непременное условие, повсеместное явление подрядных грамот XVI и XVII вв.». Предоставляемая ссуда была двух видов: безвозвратная и возвратная. Первая — «подмога» предназначалась на первоначальное дворовое обзаведение, на жилые и хозяйственные постройки, на ограду полей. Вторая — скотом и прочим инвентарем или деньгами для его приобретения предназначалась на ведение хозяйства и числились за крестьянином как долг, подлежащий уплате при уходе его от владельца (Ключевский, т. 2, с. 281—283, 422).

Иными словами, крестьянин даже став пашенным вел себя так, как будто, по-прежнему, занимался подсечно-огневым земледелием. Так, как будто он жил в глухом лесу и переходил от нивы к ниве, с места на места иногда на 20 верст, имея в качестве жилья несколько землянок в лесу. Так, как будто постоянный дом ему не был нужен. Так, как будто в ополье, как в лесу для подсеки ему необходим один инструмент — топор, чтобы срубить дерево, сжечь его и бросить семена в золу, когда ни к чему в личной собственности иметь плуг, соху, борону, лошадь для тягла. По Ключевскому получается, что как не был лесовик при подсечно-огневом земледелии хозяином, имеющим свою землю и свое имущество, так и не стал им, более того: и житель ополий не стал им. Из этого следует, что либо недавний житель леса численно значительно превосходил старопахотных крестьян, либо сложившая социально-экономическая ситуация не благоприятствовала утверждению мировоззрения крепкого хозяина, либо первое и второе вместе.

Показательно, что социальный «инфантилизм» был психологически устойчив на протяжении не менее двух веков. Ведь, исчерпание возможностей подсечно-огневого земледелия, по-видимому, началось в первой половине XV в. Тогда еще имелись резервы свободных земель и сделки о земле в Северо-Восточной Руси еще не фиксировали качество земли и имели общую неопределенную формулу: «и куда соха, топор и коса (из этой этого села или деревни) ходили», у починка еще не указывали размер посева и в «сохи» (налог) он не был «положен», но для деревни уже указывался и она была обложена налогом (Кочин, с. 260, 98, 117). В письменных источниках того времени появляются «третье поле» и «паренина», но еще нет упоминаний о навозе, без чего немыслимо производительное пашенное земледелие (Шапиро, с. 50, 58).

Для превращения из перехожего арендатора чужой земли в хозяина своей, для перехода на интенсивную технологию крестьянин должен иметь соответствующие условия, права, должен был получить эти условия свыше или добиться их борьбой снизу.

Исходя из традиций домонгольского периода, когда князь считался государем, но не владельцем земли, черное крестьянство считало себя вправе свободно распоряжаться землей, входившей в орбиту хозяйственной деятельности, не задумываясь о юридическом понятии собственности на землю. В Судебнике 1497 г. государство впервые де-юре объявило себя верховным владельцем земли по монгольскому праву, разделив ее по принципу распоряжения на вотчинные (боярские и монастырские) и государственные (великого князя). Последние в свою очередь на поместья и черные.

Судебник 1497 г. стал индикатором:

— во-первых, завершения процесса внутренней колонизации, распашки всех земель, которые могли стать постоянной, а не временной пашней;

— во-вторых, признания земли высокой ценностью, возможно — № 1, введением юридического понятия собственности на землю.

Судебник является также косвенным свидетельством борьбы за собственность на землю между ее фактическими распорядителями: черным крестьянством, вотчинниками и государством.

Государственные земли находились в привилегированном положении. Иск о вотчинной земле можно было предъявлять в течение трех, а государственных — шести лет. Возможен был и иск черных крестьян к помещику. Иными словами, юридически черный крестьянин и помещик были равноправными распорядителями государственной земли. Политика великого князя была направлена на охрану черных земель от захвата их вотчинниками-боярами. «Крестьянская масса, уловившая эту тенденцию, чутко на нее отреагировала. От 1490—1505 гг. сохранилось гораздо больше судебных дел, отражавших борьбу крестьян за землю, чем за все предыдущие и последующие десятилетия» (Алексеев, с. 197).

Нетрудно понять почему иски были малочисленны до 1490 г.: еще были резервы свободной земли, которую можно было превращать в пашню, еще не было утвержденных юридических норм определения собственности на землю, процесс испомещивания, т. е. захвата земель черных крестьян государством, еще не набрал полную силу. Также ясно, почему в последующие десятилетия тяжбы черных крестьян, отстаивающие право владения своей земли, резко пошли на убыль: лучшая земля, отсуженная ими у бояр в свое владение, оказалась не их, а государственной собственностью, и доставалась не им, а помещикам.

Таким образом, государство не позволило черному крестьянству стать реальным владельцем обрабатываемой им земли. В ответ крестьянство потеряло стимул к собственности, к обзаведению своим хозяйством, повышению органического строения капитала, в конечном счете, к интенсивному хозяйствованию, развитию интенсивных технологий, рыночных отношений, демократических политических институтов. Не позволив черному крестьянству стать реальным владельцем земли, государство способствовало сохранению стереотипов мышления, возникших при эксплуатации технологии архаичного подсечно-огневого земледелия, обусловило, сохраняющийся до наших дней, разрыв между представлениями о мире и о себе и основной технологией производящего хозяйства.

Резкое сокращение судебных исков крестьян со второго десятилетия XVI в. является также индикатором:

1) прекращения борьбы крестьян за основную собственность,

2) расхождения интересов крестьян и государства.

К концу XV века все земли разделились на «черные», где жили свободные крестьяне, «дворцовые» — отданные Великим князем в распоряжение своим приближенным слугам, феодальные и церковные. Последние образовывались за счет пожалований «черных» земель, покупок, дарений и насильственных захватов. «Многочисленные еще в начале XVI в. черные земли в Замосковном крае постепенно убывали», вследствие «окняжения», раздачи в поместья и вотчины (Готье, с. 223).

Так, мы видим, что названный выше хозяйственный, социальный «инфантилизм» крестьян не был беспочвенным: российское государство изначально лишило крестьянина прав собственности на землю. И нельзя сказать, что крестьянин вовсе не желал стать собственником земли. Желал. Но когда понял, что желание его неосуществимо, перестал судиться за землю.

Может быть, не будь экологического кризиса, крестьянин стал бы бороться за свои права. Но деградация лесной пашни, по-видимому, внесла свои коррективы в сознание крестьян. Она заставила их бросать освоенную целину (т.е. свои земли) и переселяться в ополья, где земля издавна принадлежала крупным собственникам. Прав на эту землю не имели не только юридически, но по традиции не только пришлые крестьяне, но ее и старожилы.

Большая часть русского населения быстро сосредоточилась в селениях крупных землевладельцев, оттого и выросли столь стремительно села. (Рост числа жителей крупных населенных пунктов оказался однопорядковым с таковым в наши дни. Тогда это произошло где-то за 50 лет, теперь — после Хрущева за 25). Владельцы земли воспользовались собственностью на землю как рычагом утверждения экономической и политической власти.

Именно в это время село начинает выполнять функции центра феодальной власти, торговли и ремесла (Дегтярев, с. 8, 15, 170, 5; см. также: Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства. М. 1960; Судебники XV—XVI вв. М.—Л. 1952, с. 530—531) и функцию идеологического центра, согласно определению села Юрия Готье: село — населенный пункт, имеющий церковь (Готье, с. 53). В селах еще «в очень слабой мере производится товарный хлеб», но в связи с появлением крупных сел меняются пути сообщения: они проходят теперь через эти села. (Черепнин, с. 164, 168, 172, 175, 179, 182, 184, 165).

К концу XV века, когда не стало земли свободной от князя, боярина и церкви, впервые в Северо-Восточной Руси возник дефицит пашни. Индикатором последнего стало не только появление закона, регламентирующего правовые отношения — Судебника 1497 г., но и возникновение новых социальных слоев: холопов на пашне и бобылей — безземельных крестьян. Не стало и экономически свободных людей. На новь феодалы уже стали накладывать подать, хотя при распашке ее еще действовали податные льготы. На новые земли владельцы начали «сажать» бобылей. Земля стала объектом купли-продажи, цены определялись качеством земли.

Земля в это время представляло собой самую большую ценность, поэтому, как неоднократно подчеркивал Ключевский, крестьянское поземельное тягло падало, собственно, не на крестьянина по тяглой земле, им обрабатываемой, а на саму тяглую землю, кто бы ею не владел. Земля — основной источник существования — в то время привязывала людей к себе крепче крепостной зависимости.

Рассматривая эволюцию крестьянского хозяйства Замосковного края, Готье отмечает, что самый глубокий и долгий хозяйственный кризис имел место в XVI веке (Готье, с. 148). Именно в этом веке «возможно, последние остатки черного крестьянства были разорены» (Готье, с. 153). «Таким образом, история крестьянской пашни начинается с факта, указывающего на ее постепенное сокращение. Это сокращение остается самым характерным явлением вплоть до конца XVI в. ...Таков итог предшествующей эпохи» (Готье, с. 333, см. также с. 340—342).

Готье просто фиксирует факты хозяйственного кризиса и сокращения крестьянской пашни, походя рисует состояние природы, не связывая вместе процессы в природе и обществе. Совместное рассмотрение процессов позволяет установить причинно-следственные связи предшествующей эпохи. А именно, благоприятные природные условия предыдущего периода — климат и наличие больших земельных ресурсов обусловили демографический рост. Рост населения заставил распахать лесные массивы. Распашка привела к образованию озер и болот на месте пашни. Люди, освоив лесную целину и потеряв ее, разорились и покинули землю, ставшую непригодной для хозяйствования и просто для жизни. Миграция с лесной целины на старую пашню вела к сокращению в опольях душевых наделов.

Землевладельцы, пользуясь безвыходным состоянием крестьян, повышали степень эксплуатации (что отмечали иностранцы) до размеров немыслимых в Западной Европе. «До половины XVI в. в поземельных описях и актах центральных уездов государства крестьянство является населением, довольно плотно сидевшим по многодворным селам и деревням на хороших наделах, с ограниченным количеством перелога и пустошей (иными словами, возможностей отдыха земли от интенсивной эксплуатации не было — Э.К.). Иностранцы, проезжавшие в половине XVI в. из Ярославля в Москву, говорят, что край этот усеян деревушками, замечательно переполненными народом». (Ключевский, т. 2, с. 276, 282, 298).

Если посмотреть на переполнение народом деревень не в статике, как иностранцы, но в динамике, то оно перестает выглядеть замечательным. Уж очень быстро оно произошло: всего за каких-то 40—50 лет: смену жизни двух поколений. Демографический рост можно снизить, но нельзя отменить, он нависал над будущим как дамоклов меч. Невидимые иностранцам темпы роста населения (замечательное переполнение деревень народом) создали кризисную ситуацию, видимо уже к середине XVI века.

По логике вещей складывающаяся ситуация должна была стимулировать массовый переход к более продуктивному, а именно — навозному земледелию. При эксплуатации последнего перехожему крестьянину оставалось мало места: он должен был либо осесть на землю и стать на ней реальным хозяином земли (даже будучи арендатором, но арендатором — постоянным), либо, оставаясь «перехожим», уйти за пределы Замосковного края. По климатическим условиям более предпочтительным направлением движения было: на более теплый и плодородный юг, чем на суровый и мало плодородный север.

Ясно, что проблема дефицита земли требовала своего решения как технологического, так и социально-политического. Технологическая дилемма представляла собой выбор либо интенсивного пути развития (переход на новую более продуктивную технологию), либо — экстенсивного (освоение новых земель уже за пределами густо населенного Замосковного края). Почему в то время не состоялся переход к навозному земледелию, мы до конца не знаем, но можем предположить, что вероятность освоения новой технологии была бы большей, если бы крестьянин стал собственником земли, действительным ее хозяином. Право стать собственником крестьянин мог получить в результате успешной политической борьбы, включая вооруженную. Но мы не видим в тот период крестьянских волнений, не говоря уже о восстаниях. Мы должны констатировать: мирный и, следовательно, экстенсивный вариант развития был в глазах крестьян более предпочтительным. В то же время и освоение новых земель за пределами Руси не слишком заметно.

Хотя Казанское ханство было поставлено в вассальную зависимость от Москвы в 1487 г. после взятия Казани войсками князя Д.Д. Холмского, отношения Москвы и Казани, как сюзерена и вассала еще окончательно не утвердились. После смерти в 1505 г. Ивана III во взаимоотношениях возникла напряженность, взаимные военные набеги не благоприятствовали процессу освоения русскими крестьянами волжских земель. Лишь после завоевания Казанского ханства миграционный процесс принял характер массового потока. Народ так побежал на Волгу, что Северо-Восточная Русь буквально обезлюдела.

Впоследствии из массы поселений XVI в. к столыпинской реформе было восстановлено в разных районов от 30 до 50% (Дегтярев, с. 170). Пашня в большинстве центральных уездов стала занимать 40—60% обрабатываемых земель (Колычева, с. 42). Особенно высока была степень запущения в Замосковном крае (Готье, с. 89), а в нем в самом густо населенном Московском уезде (Колычева, с. 42). Всего в Замосковном крае — осталось немногим более 3 тысяч дворов (Ключевский, т. 2, с. 298). Здесь остался в лучшем случае каждый десятый ее житель, в худшем — каждый двадцатый (расчет см. Кульпин 1996б).

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика