Александр Невский
 

§ 3.3. Осада Юрьева и покорение немцами Эстонии, 1224 г.

7 мая 1223 г. гордый властитель Балтии датский король Вальдемар 11 во время охоты был захвачен в плен своим вассалом Генрихом Шверинским, действовавшим в союзе с Бременским архиепископом и некоторыми другими заговорщиками. Король оставался в заключении вплоть до 21 декабря 1225 г.1 Дания и ее эстонские владения оказались без самого важного своего защитника и благодетеля. Этим немедленно воспользовались другие участники колонизации Прибалтики. Радостную весть о пленении Вальдемара привез в Ригу весной 1224 г. епископ Альберт, который прибыл и с новым войском пилигримов, и с новыми амбициями, и впервые привез с собой брата Германа, который еще в 1220 г. был посвящен в епископы Эстонские (Леальские), но так и не получил возможности покинуть Германию:

«Между тем возвратился из Тевтонии достопочтенный епископ Альберт со многими пилигримами и со всей своей свитой. Вместе с ним прибыл брат его, не менее достопочтенный епископ Герман, давно уже избранный и посвященный в епископы Эстонии, но много лет не допускавшийся королем датским к своему епископату. После того, однако, как король датский был уведен тевтонами в плен в Саксонию, вышеназванный епископ рижский с тем же братом своим отправился к королю просить его решения и согласия. И разрешил король, чтобы Герман ехал в Ливонию, а из Ливонии к своему епископату в Эстонию»2.

Теперь борьба должна была разгореться с новой силой. Но для начала все заинтересованные стороны приступили к переделу сфер влияния. Датские претензии на власть в южноэстонских землях устранялись, и все области делились между Рижским епископом, Эстонским епископом и Орденом. Первому отходило Поморье, второму — Уганди, а третьему — Сакала. Однако Уганди еще не была полностью покорена. Герман сумел занять только Оденпе3. В самом крупном и хорошо укрепленном городе земли, Юрьеве, засел князь Вячко, так и не нашедший общего языка с местными жителями, для которых предпочтительнее оказались ливонцы. Поход на Юрьев стал смыслообразующим элементом всей немецкой кампании 1224 г.:

«И пришли к соглашению братья-рыцари с теми же епископами [Альбертом и Германном], с людьми церкви и со всеми рижанами о разделе областей Эстонии, относящихся к Риге. Епископу Герману дали Унгавнию с ее областями, а братьям-рыцарям выпала на долю, как их часть, Сакала. Церкви же св. Марии в Риге и епископу Рижскому предоставили Поморье с семью килегундами. Когда поморцы услышали, что отнесены к Рижской Церкви, они сильно возрадовались и полностью заплатили подати за два года, задержанные вследствие нападения датчан. Так же радовались и унгаунийцы господству епископа Германа, находившегося в Одемпе, но им препятствовал король Вячко (Viesceka) со своими дорпатцами (Tarbatensibus). Он был ловушкой и великим искусителем для жителей Сакалы и других соседних эстов»4.

Сначала крестоносцы предложили Вячко покинуть Эстонию и добровольно удалиться со своими приближенными на Русь. Но, бежав в свое время из Кукенойса и промаявшись в безвластии 15 лет, князь более не хотел повторять такого хода. Последовал отказ, после чего огромное немецкое войско, включавшее все их наличные силы вплоть до горожан и купцов («епископ Рижский созвал братьев-рыцарей, а также людей Церкви с пилигримами, купцами, горожанами Риги и всеми ливами и леттами и объявил поход для всех, кто принадлежал к Ливонской церкви»), подступило к стенам Юрьева, и началась осада. Замок на обрывистой скале был хорошо укреплен и имел гарнизон из профессиональных воинов, использовавших самые современные средства вооружения:

«Итак, все эти люди, полагаясь на крепость вышеназванного своего замка [Дерпта], пренебрегали миром с христианами и ежедневно старались повредить им. Да и замок этот на самом деле был крепче всех замков Эстонии, ибо братья-рыцари еще ранее с большими усилиями и затратами укрепили его и наполнили оружием своим и баллистами, которые были все захвачены вероломными. Было там у короля и много русских лучников; сооружались также и патереллы — по образцу эзельских, и другие орудия»5.

Немцы несколько раз пытались безуспешно штурмовать Юрьев. Они слали Вячко парламентеров, обещая «свободный проход» на родину после сдачи. Все было тщетно. И время явно работало не на руку крестоносцам. Генрих Латвийский указывает причину упорства осажденных:

«Но король [Вячко], ожидавший, что его освободят новгородцы, упрямо отказывался покинуть замок»6.

Понятно было, что затяжная осада приведет к тому, что подоспеют новгородские полки. Немцы этого опасались сверх меры. О нервном напряжении свидетельствуют судорожные действия немцев при появлении слухов («по шатрам распространились слухи») о приближении русского войска. Получив известие, они отошли от замка, построились на соседнем поле в боевые порядки и стояли так, пока не осознали, что информация была ложной. Вернувшись в лагерь, руководители похода поняли, что медлить со штурмом больше нельзя.

Осада Юрьева крестоносцами в 1224 г.

Генрих Латвийский называет только время начала осады — Успение (15 августа 1224 г.), но не указывает ее продолжительности, отмечая лишь, что она заняла «много дней»7. Вероятно, штурм состоялся примерно в сентябре. Он стал успешным. Рыцари поднялись на вал и вломились в цитадель через пролом в стене, гоня перед собой эстов. Русские в это время собрались у городских ворот, ожидая нападения с этой стороны. Но их атаковали в тыл и смяли. Все защитники Юрьева погибли. Вслед за немцами в укрепления ворвались ливы и латгалы, которые перебили даже мирных жителей и женщин:

«Когда уже многие тевтоны проникли в замок, за ними двинулись летты и некоторые из ливов и тотчас же начали избивать людей — и мужчин, и даже некоторых женщин, не щадя никого, так что число убитых дошло уже до тысячи. Русские, оборонявшиеся дольше всех, были, наконец, побеждены и побежали сверху внутрь укреплений. Их вытащили оттуда и перебили; всего вместе с королем убито было около двухсот человек»8.

Город подвергся совершенному разорению, а все его обитатели уничтожены. Фактически русское поселение Юрьев перестало существовать. Всех, кто пытался бежать, убивали. Отпущен был только один суздальский дворянин, который должен был оповестить Русь о мощи и величии тевтонского оружия:

«Другие же воины, окружив замок со всех сторон, не давали никому бежать. Всякий, кто выходил из замка и пытался пробраться наружу, попадал в их руки. Поэтому изо всех бывших в замке мужчин остался в живых только один — вассал великого короля Суздальского, посланный своим господином вместе с другими русскими в этот замок. Братья-рыцари снабдили его потом одеждой и отправили на хорошем коне домой в Новгород и Суздаль поведать о происшедшем его господам»9.

Немцы опередили новгородцев на несколько дней. Русские полки уже достигли Пскова, но, узнав о падении Юрьева, отказались от дальнейшего похода:

«Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но, услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свои город»10.

Причины опоздания новгородцев и их позднейшей пассивности следует искать в одновременных событиях внутренней истории Руси. Подъем Риги и приток в Прибалтику пилигримов из Европы накладывался на серьезные внешнеполитические поражения и внутренние осложнения в русских княжествах. Смоляне, черниговцы и киевляне были наголову разгромлены монголами на Калке. В Галиции и на Волыни шла междоусобная война11. А Новгород в 1224 г. вообще оказался без князя, то есть без способного военного вождя.

После возвращения из-под Колывани Ярослав Всеволодович, разругавшись с новгородцами, удалился в Переяславль Залесский. Горожане послали к великому князю Владимирскому за новым правителем. Юрий Всеволодович вновь направил к ним своего сына Всеволода, который и прибыл на Волхов весной 1224 г.12 Однако княжичу тогда шел 11-й год, и он явно не подходил на роль военного предводителя, грамотного организатора. Могли последовать и другие задержки, связанные, например, с появлением литовцев в южных новгородских волостях. Горожане из Старой Руссы этот набег отбили, но двинуться на освобождение Юрьева уже не могли. Да и неудача похода под Колывань не внушала местным жителям лишнего желания продолжать войну в Прибалтике.

Энергии и задора, свойственного крестоносцам, русские не проявляли. От Пскова они повернули домой и той же осенью 1224 г. послали в Ригу для заключения мира:

«Русские из Новгорода и Пскова также прислали в Ригу послов просить о мире. И согласились рижане, заключили с ними мир, а дань, которую всегда собирали в Толове, возвратили им»13.

Это был конец русско-немецкой войны за Эстонию. Новгородцы и псковичи добровольно отказались от власти в регионе, сохранив за собой лишь дань с северных латгалов Талавы (Толовы)14. Русские летописи сообщили об этом сухо:

«В лѣто 6732. Прииде князь Всеволодъ Юрьевич в Новъгород. Того же лѣта убиша Нѣмцѣ князя Вячка въ Юрьевѣ, а город взяша»15.

Никаких сожалений об утерянном. Просто проигранный бой. Для немцев же это были триумф, победа и апофеоз многолетних усилий:

«Двадцать седьмая пошла годовщина епископа Риги,
И страна наконец затихла в мирном покое»16.

Собственно, 1225 год стал первым за десятилетие, когда в Ливонии и Эстонии не было совершено ни одного военного предприятия, ни одной стычки или конфликта. Утверждались мир и спокойствие, в которых руководящая и направляющая роль принадлежала Римской (= Рижской) церкви:

«Эстонская церковь подвергалась тогда многим тягостям войны и подобна была женщине родящей, терпящей печаль и боль, пока не родит, роды же ее подстерегает дракон, то есть тот бегемот, что, поглощая реку, все еще надеется принять Иордан в пасть свою. Из тех военных трудностей вышеназванная церковь, еще маленькая и слабая, не могла выбраться без помощи Ливонской церкви, которая по своим усилиям в завоевании всегда была ее истинной и первой матерью, родившей ее крещением возрождения в вере Иисуса Христа. Хотя многие матери стремились эту дочь присвоить обманом и всегда привлекали ее к себе ложью. Одна из таких — русская мать (mater Ruthenica), всегда бесплодная и бездетная, стремящаяся покорить страны не для возрождения к вере Иисуса Христа, но в надежде на дань и военную добычу»17.

* * *

Нельзя сказать, что немцы выступали благодетелями эстонского народа, спасшими его от русского рабства. Это были такие же поработители и колонизаторы, которые отличались только искусным использованием христианской проповеди в качестве инструмента господства. Новгородцы и псковичи не использовали этого метода. Православие проникало в Прибалтику давно, но очень и очень медленно. Фактически мы располагаем только одним сообщением о насильственном крещении местных жителей — взятие Оденпе Мстиславом Удалым в 1212 г. Другие князья в Эстонии этим не пользовались. После Мстислава вообще сложно говорить о цельной политике Руси в Прибалтике. Сменявшие друг друга Ростиславичи (Святослав и Всеволод Мстиславичи) не способны были выработать единые правила своей экспансии. Они совершали ответные небезуспешные походы, грабили, утверждали сбор дани, действовали по старым правилам, принятым при покорении диких племен. Вмешательство во внутренние дела этнических групп обычно выглядело малоперспективным: слабейшие должны платить дань и подчиняться, а христианство — это признак цивилизованного народа, причастного мировой культуре. Св. Владимир, крестивший Русь, воевал ради принятия христианства и воспринимал его в качестве награды, одного из символов своего превосходства над соседями. Некоторый снобизм по этому поводу могли испытывать и русские правители в XIII в. Как бы то ни было, но особых усилий в крещении эстов или латгалов они не проявляли. Тем более не стремились крестить насильно. С другой стороны, добровольное крещение оказывалось более надежным и долговечным. Если бы немцы немного запоздали в своих вторжениях или были бы чуть менее решительны, то латинство в Прибалтике не имело бы будущего. В тех областях, где православие утвердилось добровольно, оно держалось дольше, чем могли ожидать крестоносцы. Например, латгальская Талава, судя по всему, перешла в католичество значительно позже, чем там было устранено русское присутствие. Хотя в начале 20-х гг. XIII в. таких исключений было немного.

Долговременная политическая линия по отношению к Прибалтике сохранилась и тогда, когда в Новгороде вновь утвердилась династия суздальских Юрьевичей: грабительские набеги, в ответ на которые немцы с местными племенами совершают свои вторжения. Только Ярослав Всеволодович попытался реанимировать политическую линию своего тестя Мстислава Удалого: создать буфер из прорусски настроенных эстонских земель Уганди, Вайги и Виронии. Центром этого округа был княжеский Юрьев, а не Псков, правителем же назначался князь, которого не заботили дела в неэстонских землях. Проведение этого, казалось бы, более эффективного плана сопровождалось, однако, излишними карательными мерами в Сакале, неудачной осадой Ревеля и выбором в качестве управителя округа воина, а не администратора. Князь Вячко явно проигрывал в политических талантах епископу Альберту и его немецким советникам. Не имея поддержки в среде местных жителей, он в любом случае должен был проиграть.

Утомленные бесперспективной войной, нередко переходящей и на собственно русские земли, новгородцы с псковичами запросили у Риги мира. Пожертвовав Эстонией, они хотели заполучить мирные и прочные рубежи на западе. И Рижский епископ, столь же утомленный почти тридцатилетними трудами, предоставил им желаемое.

Фактически договор 1225 г. оформил абрис русско-эстонской границы, сохраняющийся и ныне. Все позднейшие попытки его существенного изменения потерпели фиаско. Предстояло еще множество войн и конфликтов, но в целом завоевание было завершено. Желание пересмотреть его результаты возникало то с той, то с другой стороны вплоть до 1268 г., когда окончательно исчезло в ходе грандиозной Раковорской баталии.

Период с 1225 по 1268 г. является тем насыщенным событиями отрезком времени, когда зародились важные явления, отголоски которых ощущались и в XX в.: «натиск на восток» и ответное давление на запад, образ русского врага, дикаря, закостенелого ортодокса и инородного немчины, предприимчивого нехристя, погрязшего в коварстве. Эти годы овеяны легендами и мифами, участниками которых выступают такие символические личности, как Александр Невский, хан Батый, князь Довмонт. И хотя .размер прибалтийских владений немцев остался тем же, что и в 1224 г., но события, следовавшие за этим годом, оказались едва ли не более значительными, чем предшествующие. По крайней мере, для Руси, которая вскоре столкнулась не только с утратой своих зависимых территорий в Эстонии и Ливонии, но и с угрозой лишиться контроля над ижорой, карелой и частью финских племен, а также некоторых собственно русских земель (например, Пскова).

Примечания

1. Арбузов, 1912. С. 30; ИД, 1996. С. 84.

2. ГЛ. XXVIII, 1.

3. В июле 1224 г. Эстонию поделили в таком соотношении, что треть отходила епископу Альберту, а две трети — Герману (LUB, I. S. 64—69, № 61—63). Орден получал половину от доли Германа, что соответствовало установленным прежде нормам передела (2:1) (LUB, I. S. 38—40, № 22—23).

4. ГЛ. XXVIII, 2. Приморьем (Meritimaa) назывались семь западных приморских областей Эстонии, входивших в Ляэнемаа (ИЭ, 1961. С. 104—105).

5. ГЛ. XXVIII, 3; Матузова, Назарова, 2002. С. 137.

6. ГЛ. XXVIII, 5; Матузова, Назарова, 2002. С. 138.

7. ГЛ. XXVIII, 5; Матузова, Назарова, 2002. С. 138.

8. ГЛ. XXVIII, 6; Матузова, Назарова, 2002. С. 139.

9. ГЛ. XXVIII, 6; Матузова, Назарова, 2002. С. 139.

10. ГЛ. XXVIII, 6; Матузова, Назарова, 2002. С. 140.

11. См.: Майоров, 2001. С. 446—447.

12. НПЛ, 61, 264.

13. ГЛ. XXVIII, 9; Матузова, Назарова, 2002. С. 140.

14. Вероятно, немцы согласились выплатить дань с Талавы за те годы, когда ее не могли собирать русские, — в период до 1224 г. Некоторые исследователи считают, что после уплаты этих недоимок выплаты с Талавы уже по обоюдному согласию передавались Рижской церкви. Вслед за этим последовал передел этих северных латгальских областей между епископом и Орденом, что напоминает норматив по отношению к вновь приобретенным территориям (LUB, I. S. 75—76, № 70; Матузова, Назарова, 2002. С. 189—190, 208—209). То есть 1224 год признается в качестве официального рубежа, до которого земли Латгалии и Эстонии считались принадлежащими Новгороду, а после — Рижскому епископу и Ордену меченосцев. Однако и позднее (в 1285 г.) мы встречаем в летописи упоминания о сборе дани псковичами с латгальской области Адзеле: П1Л, 14; П2Л, 22; П3Л, 88. См. также: ГЛ. прим. 268. Можно предположить, как это делала Е.Л. Назарова, что после 1224 г. рижане (епископ и Орден) заключили сепаратное соглашение с Псковом, которому вернули право сбора дани с Талавы в обмен на поддержку своей власти в Эстонии (Назарова, 2002а. С. 593). Во всяком случае, после 1224 г. внешнеполитические линии Пскова и Новгорода заметно расходятся, о чем мы еще будем писать.

15. НПЛ, 61, 264.

16. ГЛ. XXIX, 1.

17. ГЛ. XXVIII, 4; Матузова, Назарова, 2002. С. 137.

 
© 2004—2022 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика