Александр Невский
 

Начало нашествия

Рассказ Московской летописи о переговорах с мятежными князьями прерывается тревожной фразой: «И в то же время слышашеся о нахожении на Русь безбожного царя Ахмута Болшие Орды».1 Это известие помещено после сообщения о втором посольстве к братьям в Ржеву, имевшем место, как мы знаем, в конце февраля—начале марта.

Правда, Московская летопись ничего не говорит о третьем посольстве (в конце апреля), а сам рассказ о втором посольстве создает впечатление, что летописец объединил в нем сведения о втором и третьем посольствах, приводимые в Типографской летописи.

После известия о слухах о готовящемся нашествии Ахмата летописец перечисляет события марта 1480 г.: убийство царевича Бердулата, выехавшего служить в Москву («марта 20 в среду на 5 неделе поста», на самом деле 15 марта, как верно указывает Симеоновская летопись:2 20 марта — понедельник 6-й недели поста), и рождение второго сына великого князя и Софьи Фоминишны (23 марта). Этим как будто косвенно подтверждается, что первые слухи о готовящемся походе Ахмата достигли Москвы именно в марте. Однако, как видно из посольского наказа князю Звенцу, еще в апреле московское правительство не имело точных данных о местонахождении и намерениях Ахмата.3

Известие о начале самого похода отнесено Московской и Симеоновской летописями к началу лета 1480 г. и помещено после сообщения о смерти коломенского епископа Никиты, последовавшей в мае. Само известие состоит из двух частей. В первой части в обобщенно-публицистической форме сообщается о самом нашествии: «Того же лѣта злоименитыи царь Ахмат Болшие Орды поиде на православное христианство, на Русь, святые церкви и на великого князя». Московская летопись добавляет к этому слова: «...по совету братьи великого князя, князя Андрея и князя Бориса».4 Дальнейшее содержание этой части известия сводится к четырем основным положениям. Во-первых, излагаются цели похода Ахмата: он «похвалялся разорити святые церкви и все православие пленити и самого великого князя, яко же и при Батыи бѣше».5 В отличие от Симеоновской летописи Московская летопись снова подчеркивает роль мятежных князей: «...а слышав, что братия отступиша от великого князя».6 Во-вторых, констатируется факт союза Ахмата с Казимиром: «А король с царем съединачилися, и послы королевы тогда у царя беша».7 Это общее положение конкретизируется: «...и совет учиниша приити на великого князя царю от себе Полем, а королю от себе». В-третьих, говорится о составе сил Ахмата: «А с царем вся орда, и братаничь его царь Касым, да шесть сыновей царевых и бещисленные множество татар с ними». В-четвертых, оценивается характер действий Ахмата: «И поиде... тихо велми, ожидая короля с собою». Далее следует конкретизация: «...уже бо пошед, и послов его отпусти к нему, да и своего посла с ними».8

Московская и Симеоновская летописи, очевидно, приводят две редакции одного и того же известия, носящего официозный характер. Главное отличие редакции Московской летописи — настойчивое подчеркивание роли мятежа удельных князей в связи с походом Ахмата. Основное содержание известия — констатация серьезной угрозы, нависшей над Русской землей. Широковещательные цели похода Ахмата, подчеркиваемые летописным известием, не имеют аналогии в летописных сообщениях о предыдущих ордынских ратях.

За 100 лет, прошедших после Куликовской битвы, в летописях только один раз упоминается имя Батыя: по словам Софийско-Львовской летописи, Тимур Аксак в 1395 г. хотел, «аки второй Батый, разорити христианство».9 В представлении автора летописного известия о походе Ахмата последний, таким образом, ставится на одну доску не только с Батыем, но и с Тимуром.

Вторая часть рассказа о начале нашествия раскрывает ответные меры московского правительства. «Слышав то», великий князь «нача отпускати к Оце на Брег своих воевод с силою». Князя Андрея Меньшого он «отпустил в его отчину в Тарусу противу же им». Далее рассказ приводит первую точную дату: «И потом сына своего великого князя Ивана Ивановича отпусти к Оце же на Брег в Серпухов месяца июня в 8 день». При этом подчеркивается большое количество сил, отправленных с молодым великим князем: «...многие воеводы и воинство бесчислено».

Таким образом, выдвижение русских войск на оборонительный рубеж Оки началось до 8 июня, в последних числах мая—первых числах июня. Именно к этому времени и относится реальное начало борьбы с нашествием Ахмата.

Типографская летопись после рассказа о неудаче третьего московского посольства к мятежным князьям сообщает: «В то бо время славяще царя нашествие иноплеменных». «То время» — конец мая, если известия летописи расположены (как обычно) в строго хронологическом порядке. Далее рассказывается в общей форме, что великий князь «отпусти воевод своих к Берегу противу татаром». В отличие от московско-симеоновского рассказа Типографская летопись сообщает конкретный факт, связанный с началом нашествия: «Татарове же пришедше плениша Беспуту и отидоша».10

Таким образом, первый удар был нанесен по одной из правобережных приокских русских волостей; судя по отходу татар, этот удар носил, видимо, разведывательный характер. По данным Типографской летописи, именно после этого началось выдвижение крупных сил на Оку. В отличие от московско-симеоновского рассказа во главе войск названы не только Иван Молодой и Андрей Меньшой, но и князь Василий Верейский.11

Софийско-Львовская летопись воспроизводит сначала текст Типографской летописи, а затем московско-симеоновский рассказ, так что известие о начале борьбы с Ахматом в ней содержится дважды.

Вологодско-Пермская летопись статью «О приходе безбожного царя Ахмата на Угру» начинает с нравоучительной сентенции: «Наших ради грех казнит нас ово пожаром, ово гладом, ово мором и ратью».12 Далее содержится оригинальное изложение предыстории похода. Основная ответственность за нашествие Ахмата возлагается на короля Казимира: именно ему «нача враг выкладати... как бы привести на Русскую землю царя Ахмата». Тот же король, узнав о мятеже братьев и «слышав гнев великий Ахматов царев на великого же князя», «порадовался тому».13 Затем излагается содержание «речи» короля к Ахмату через посла Кирея Амуратовича. В этой «речи» король сообщил Ахмату о феодальном мятеже на Руси (удельные князья «из земли вышли со всеми семьями, ино земля ныне Московская пуста»), о том, что-де с ним, с королем, великий князь «ныне не мирен же», и обратился к Ахмату с призывом начать нашествие («время твое»), обещав свою помощь («А яз нынече за свою обиду с тобою же иду на него»). По словам летописца, Ахмат в ответ на это «совет чинит на осень на усть Угры с королем». Далее рассказывается о посылке к Берегу русских войск, причем Ивану Молодому велено «стояти усть Угры».14

Рассказ Вологодско-Пермской летописи в этой своей части производит впечатление сложной контаминации подлинных известий и позднейших домыслов летописца. Явно позднейшего происхождения сообщение об отправке Ивана Молодого с самого начала на устье Угры. Сведения об имевшейся якобы точной договоренности о встрече на Угре литовских и ордынских сил также вызывают сомнение: по существу своему такая договоренность возможна, но русским она в то время не могла быть известна.

Итак, события начала нашествия Ахмата можно реконструировать, опираясь на два основных относительно самостоятельных и не противоречащих друг другу источника — московско-симеоновский и типографский рассказы.

Следует отметить сравнительную бедность фактических сведений, содержащихся в обоих рассказах. Они носят в известной мере публицистический характер. Это не столько регистрация конкретных событий, сколько обобщенные декларации о намерениях Ахмата и о действиях русского руководства, совсем не похожие на точный, лаконичный, документальный стиль, принятый при изложении походов 1471 и 1477 гг.

Единственная точная дата, приводимая в Московской и Симеоновской летописях, свидетельствует о частичном использовании летописцем документального материала, однако в отличие от событий 1471 и 1477 гг. это использование было гораздо более ограниченным и носило не систематический, а эпизодический характер. Наличие этой даты в московско-симеоновском рассказе и отсутствие ее в типографском говорят о том, что в первом рассказе в большей мере, чем во втором, использовались документальные материалы. С другой стороны, сообщение Типографской летописи о нападении ордынцев на Беспуту (отсутствующее в московско-симеоновском рассказе) позволяет считать, что составитель типографского рассказа имел достаточно хороший источник информации, возможно также официального характера.

Таким образом, к началу июня нашествие стало фактом, и все события последующих месяцев должны рассматриваться под углом зрения этого основного факта.

Нападение ордынцев на Беспуту (очевидно, авангардов или отдельных высланных вперед отрядов) заставило русское командование обратить внимание в первую очередь на западный участок оборонительной линии по Оке. Об этом свидетельствует выдвижение Андрея Меньшого к Тарусе, а главных сил, собранных к тому времени, — к Серпухову. Напомним, что и в 1472 г. Ахмат избрал для своего нападения западный участок — район Алексина.

В 1382 г. Тохтамыш также, по-видимому, перешел через Оку в районе Серпухова. По летописным данным, именно этот город был взят им в первую очередь.15 Итак, удар ордынских войск через Оку на западном ее участке был вполне вероятной возможностью, отразившейся на первоначальном развертывании русских войск.

Однако, по рассказу Московской и Симеоновской летописей, главные силы Ахмата двигались весьма медленно и скрытно.16 Выход передовых отрядов к Беспуте еще не определял направления главного удара,17 русское командование, видимо, длительное время не имело сведений о подлинных намерениях Ахмата. Медленность движения Орды давала русским возможность накапливать новые силы и держать их в резерве до выяснения направления главного удара противника. «Потом же приближающуся ему к Дону, и князь великий Иван Васильевич, слышев то, поиде сам противу ему к Коломне, месяца июля в 23 в неделю...».18

23 июля — вторая точная дата нашего основного источника и второй след влияния на него документальных материалов. Как и в первом случае, это влияние отразилось на московско-симеоновском, а не типографском рассказе. По-видимому, именно к этому времени русские окончательно определили, что во главе ордынских войск стал сам Ахмат и что дело идет не об очередном набеге, а о военной акции стратегического масштаба.

Выдвижение главных сил Ахмата к Дону (очевидно, к его верховьям), о чем к этому времени стало известно русским, указывало на возможность нанесения удара по среднему (между Серпуховым и Коломной) или восточному (ниже Коломны) участкам оборонительной линии.19 Этим, по-видимому, и определилось решение русского командования двинуть новые силы во главе с самим великим князем к Коломне — важнейшему стратегическому пункту на Оке, откуда войска могут быть легко направлены и во фланг противнику, переправляющемуся выше по реке, и на восточный участок оборонительной линии, в сторону Рязани.20

Избрание Коломны в качестве места расположения великокняжеского полка не представляется случайным. Это традиционное место сбора войск, обороняющих Берег. Стратегическое значение этого пункта, по-видимому, вполне осознавалось русскими. От Коломны к Москве ведет если не кратчайший, то, вероятно, наиболее удобный путь вторжения вдоль течения Москвы-реки (1—2 конных или 4—5 пеших переходов). Именно к Коломне спешил в июне 1451 г. великий князь Василий Васильевич, стремясь преградить дорогу к Москве орде Сеид-Ахмета во главе с Мазовшей.21 В дальнейшем Коломна (по-видимому, сильная крепость) постоянно находилась в центре внимания великого князя, неоднократно посещавшего ее.22

Выдвижение великокняжеского полка к Коломне в конце июля 1480 г. завершило развертывание основных сил русского войска по оборонительному рубежу Оки. Весь левый берег, от Коломны до Тарусы (около 200 км), оказался занятым русскими войсками. Если в 1472 г., во время Алексинского похода, Ахмат, по-видимому, рассчитывал на стратегическую внезапность (и в известной мере достиг ее), то в летней кампании 1480 г. он исходил из других предпосылок, ставя (по данным русских летописей) свои действия в зависимость от выступления Казимира, т. е. от общей военно-политической ситуации. Этим, надо думать, и объясняется крайне медленное, осторожное движение Орды к русским рубежам.23 Наученный опытом неудачных боев на Оке в конце июля—начале августа 1472 г., Ахмат, видимо, не рассчитывал на возможность в одиночку, только своими силами, нанести поражение русским войскам. Однако это ни в коей мере не означает отказа от решительных действий в благоприятной обстановке — в соответствии с политическими целями кампании.

На решительность целей Ахмата, на размах его приготовлений и масштаб сил, двинутых им против Русского государства, указывают кроме общей сентенции летописца конкретные факты, приводимые в летописи. С Ахматом шли его племянник Касим и шесть царевичей, по-видимому, вся Большая Орда, все силы, находившиеся в распоряжении хана. Для сравнения можно указать, что осенью 1408 г. с Едигеем шли четыре царевича, а состав его войска исчислялся, по-видимому, несколькими десятками тысяч человек: только в погоню за великим князем Василием Дмитриевичем было выделено, по данным русской летописи, 30 тыс. отборной конницы.24 Разумеется, эта цифра не является точной, но она дает общее представление о масштабе вторжения Едигея. Нет основания сомневаться, что хан Ахмат, распоряжавшийся всеми силами Орды, располагал значительно большим войском, чем удачливый воевода хана Булата.25

На огромный масштаб нашествия Ахмата косвенно указывает и сама длительность кампании. Длительность ордынских «ратей» измерялась, как правило, неделями, самое большое 1—2 месяцами. Рассчитывая на нанесение стремительного удара своей конницей, ханы и «царевичи» проводили скоротечные кампании. В случае успеха (Тохтамыш в 1382 г., Едигей в 1408 г., Улу-Мухаммед в 1439 г., Мазовша в 1451 г.) они форсировали Оку, выходили к Москве, рассыпались отрядами по Русской земле, предавая города и волости огню, мечу и разорению. В случае неудачи боев за переправы (как в 1459 г., когда впервые ордынцы были отбиты от Оки русскими войсками во главе с будущим Иваном III, и в 1472 г. под Алексином) они быстро уходили в степи. На длительную кампанию у Орды не хватало сил и средств — во всяком случае такие кампании никогда не проводились прежними ханами и их военачальниками даже при наличии первоначального успеха. Тохтамыш простоял под Москвой всего несколько дней, а затем, взяв ее, быстро отступил за Оку,26 Едигей стоял под Москвой три недели, Улу-Мухаммед — десять дней, Мазовша — два дня. Исходя из этого, русские могли рассчитывать, что кампания 1480 г. тоже не будет длительной. Однако ход событий этой кампании существенно отличал ее от всех предыдущих и имел особые, специфические черты.

Орда Ахмата не спешила вступить в сражение. Она, как туча, нависла над южным рубежом Русской земли, сковывая русские силы на огромном протяжении оборонительного рубежа от Коломны до Тарусы,27 выбирая время и место для нанесения решительного удара.

Впервые за всю историю русско-ордынских войн хан Ахмат проводил длительную кампанию, не надеясь на внезапность, а рассчитывая нанести удар наверняка и с решительным политическим результатом.

Этим основным фактором определялся общий характер военно-политической обстановки для Русской земли в летние месяцы 1480 г. Политический кризис, начавшийся зимой этого года, вступил к августу в свою новую, наиболее серьезную фазу. Феодальный мятеж продолжался, удельные князья по-прежнему стояли со своими полками у литовского рубежа. Орденская агрессия расширялась, приобретая все больший размах. Нападение со стороны Казимира являлось вполне реальной возможностью. Главное же — к этому времени выяснились в общих чертах масштаб и характер нашествия Ахмата, приковывавшего к себе основное внимание русского правительства и главные силы русских. Стало, по-видимому, ясным, что речь идет не об очередном походе Орды, а о нашествии такого масштаба и с такими целями, которые заставляли вспомнить времена Батыевой рати. Именно на южных рубежах Русского государства решалась летом—осенью 1480 г. судьба Русской земли и ее народа.

Во второй половине августа агрессия Ордена против Пскова достигла своей высшей стадии.28 18 августа немцы подошли к Изборску. По словам Псковской III летописи, магистр подошел к городу со своими главными силами («с всею землею»). Город был подвергнут артиллерийскому обстрелу, противник готовился к штурму («примет к стенам приношаху с огнем»).29 Однако главным объектом действий магистра Бернда фон дер Борха был отнюдь не Изборск. Поэтому, отказавшись от штурма этой крепости и оставив ее в тылу, он двинулся прямо к Пскову. 20 августа магистр подошел ко Пскову «и сташа по всему Завелицному полю шатрами».30 Впервые за много десятков лет непосредственно под стенами Пскова появилось большое вражеское войско.31 Псковичи подготовились к обороне. По словам Псковской II летописи, они «Завеличье сами зажгоша и по Великой реке на Выбуте и в Устьях заставы поставиша». Как свидетельствует III летопись, силы, собранные со псковских пригородов, стали на Выбуте у брода; броды через р. Великую псковичи «затворивше», т. е. заняли своими войсками.32 Таким образом, псковичи до какой-то степени обеспечили свои фланги (Устья — при впадении р. Великой в Псковское озеро, Выбут — в 12 км выше Пскова по той же реке), исключив возможность обхода города с тыла.33

Подойдя к Пскову, магистр не стал сразу штурмовать город, а ожидал подхода войск своего союзника и вассала — дерптского епископа Иоганна. По данным II летописи, эти войска подошли в судах (шнеках) на 4-й день (т. е. 23 августа),34 а по сведениям III летописи, 13 шнек пришли уже на следующий день (т. е. 21 августа) и также стали станом на Завеличье.35 Застава, поставленная псковичами в Устьях, не смогла предотвратить прорыв Дерптской флотилии в р. Великую. Значение этой заставы, видимо, в том, что она воспрепятствовала высадке немцев на правом берегу Великой и окружению Пскова. Люди дерптского епископа на своих шнеках «привезли множество ратного запаса, и хлебов, и пива, и вологи»,36 обеспечивая тем самым снабжение войска магистра.

После соединения всех своих сил магистр стал готовиться к штурму. Начался сильный артиллерийский обстрел города из тяжелых и легких орудий («начаша множеством пушек шибати и пищалий»). Немцы, по-видимому, рассчитывали разрушить городские укрепления. Многодневный артиллерийский обстрел, которому Псков подвергся впервые за свою историю, вызвал панику в неустойчивых слоях населения столицы феодальной республики. По словам II летописи, «мнози безумнии от гражан побегоша из града за рубеж», «мняхуть бо тогда уже граду взяту быти». В числе этих «безумных» летописец называет посадника Филиппа Пукышова, убежавшего вместе с женой и пойманного уже «вне града». Бегство посадника симптоматично. Как и в 1241 г., отдельные представители псковского боярства проявляли малодушие и готовность в трудную минуту предать интересы своего города. По словам II летописи, позорное малодушие проявил и наместник князь В.В. Шуйский. Он «повеле своимь и кони седлати, и хоте бежати, и посадники с псковичами едва добиша ему чолом». Однако, по-видимому, в городе в целом сохранялся порядок и основная масса псковичей мужественно и стойко готовилась к отражению штурма.

Пользуясь благоприятным ветром «от Завеличья на град», немцы попытались применить брандеры. Собрав «по Завеличью оставшаяся древеса и жердье и солому», они сложили горючий материал в два учана, полили смолой, зажгли и пустили по ветру на псковскую сторону. Под прикрытием артиллерийского огня и пылающих брандеров началось форсирование р. Великой. Нагрузив в каждую шнеку по сотне и более воинов, немцы переплыли реку ниже крепости, в Запсковье, на участке между церквами святого Лазаря и Спаса в Логу (Надолбине), и попытались выйти на берег. Однако псковичи не допустили этого. Бросая с крепостных стен камни, они секирами и мечами отбили немцев, захватили одну шнеку и заставили остальные повернуть обратно. Штурм был отбит.

По словам II летописи, немцы «начата скоро скручатися, и дождавше нощи побегоша... а шнеки своя пометавше». Все три псковские летописи сообщают, что магистр стоял под городом пять дней. Штурм, таким образом, состоялся 24 или 25 августа, и в ночь после него магистр отошел от города.

Неудача штурма Пскова фон дер Борхом определяется в конечном счете двумя обстоятельствами. Собрав крупные силы с достаточными припасами и артиллерией, магистр (в отличие от русских под Новгородом в 1477 г.) не располагал специальными средствами для постройки моста или переправы через широкую и многоводную реку. В этих условиях он мог взять город только в том случае, если бы артиллерийский обстрел вызвал в крепостной стене большие разрушения и подавил волю к сопротивлению у обороняющихся. Однако этого не случилось. Псковичи сумели организовать оборону, пресечь панику и проявили большую моральную стойкость. Попытка форсировать Великую в шнеках была явной авантюрой, рассчитанной на то, чтобы захватить русских врасплох. Успешное отражение русскими немецкого штурма и понесенные при этом потери должны были убедить магистра в бесперспективности дальнейших попыток овладеть сильной русской крепостью, организовавшей искусную и стойкую оборону.

Несмотря на поражение, понесенное магистром под стенами Пскова, положение города и его земли продолжало оставаться критическим. Основное преимущество Ордена — сильное полевое войско (подобного которому в Пскове не было) — давало магистру возможность сохранять инициативу в своих руках и фактически беспрепятственно и безнаказанно опустошать псковские волости, нападать на маленькие города и разрушать их (как показала весенняя кампания). Агрессия Ордена продолжалась, и у Пскова не было эффективных средств для успешной борьбы с нею.

Именно этим объясняются неоднократные обращения псковичей за помощью к великому князю и его наместникам в Новгород («мнози гонци слаша к великому князю и к Новугороду»).37 Но, разумеется, в августе—сентябре 1480 г. великий князь не мог оказать Пскову, «своей отчине», никакой реальной помощи. Он стоял со своими войсками в Коломне, ожидая со дня на день решительного сражения с ордой Ахмата. В Новгороде тоже, по-видимому, не было крупных сил — все боеспособные русские войска были стянуты, надо думать, к южному рубежу. Не приходится удивляться, что Пскову «не бе помощи ни от кого же», как горестно замечает псковский летописец.38

В этих условиях руководители Псковской республики сочли возможным обратиться за помощью к братьям великого князя, стоявшим со своими войсками в Великих Луках, в 4—5 конных переходах от Пскова (около 220 км).

По сообщению Псковской II летописи, князья прибыли в Псков 3 сентября «по челобитью псковскому». Псковичи обратились к ним с просьбой, «абы мстили поганым немцам крови христианские». Речь шла, очевидно, о карательном походе в Ливонию как средстве заставить магистра прекратить свои нападения на Псковскую землю. Князья поставили условия: «Егда убо зде изволите быти женам нашим, тогда ради есмо вас боронити». Таким образом, мятежные князья фактически потребовали политического убежища в Пскове для своих семей. Реально это означало ни больше ни меньше как превращение Пскова в политическую базу феодального мятежа, подобно тому как это случилось с Новгородом, принявшим зимой 1450 г. беглого Шемяку, разбитого под Галичем и жившего после этого в Новгороде более трех лет. Псковичи оказались в тяжелом положении. С одной стороны, они несомненно нуждались в эффективной помощи княжеской конницы, а с другой — отдавали себе отчет в том, что «врага царского аще кто хранит, супостат ему есть» и что по отношению к великому князю Андрей и Борис «аще и братия ему, но супостаты ему беша». Понятно поэтому, что в течение нескольких дней псковичи, по словам летописи, «беху... в мнози сетовании и в тузе, не домышляющеся о семь что створити». Однако, «много думавше», они все же отказались от условий, предложенных князьями: «...не хощем двема работати, но хощем единого осподаря держатися, великого князя». Десятидневные переговоры с князьями закончились разрывом: 13 сентября князья «разгневавшеся поехаша из града... а помощи Пскову не учиниша ничто же». Князья, однако, не только отказали в помощи русскому городу против ливонцев. «Всташа на Мелетове»,39 они распустили по всем волостям своих людей, которых, по мнению летописца, насчитывалось до 10 тыс.40 Цифра, вероятно, преувеличенная, хотя несколько тысяч вооруженных людей у князей быть могло. Княжеские люди повели себя «аки невернии». Они грабили церкви, бесчинствовали над населением, захватывали пленных, «а от скота не оставиша ни куряти». Псковская земля подверглась настоящему разорению в стиле феодальной анархии, той самой «старины», под знаменем которой князья подняли свой мятеж. Только получив выкуп (псковичи «даша 200 рублев, а околицы 5 рублев»), они покинули псковские пределы и «отъидоша в Новгородскую с многим вредом».

41 Разорение Псковской земли — последний акт феодального мятежа князей Андрея и Бориса.

Примечания

1. Там же. С. 326.

2. Там же. СПб., 1913. Т. 18. С. 267.

3. Основываясь на Воскресенской летописи, К.В. Базилевич (а вслед за ним и В.В. Каргалов) относит появление известий о начале похода к февралю 1480 г., что не подтверждается летописными текстами XV в. Ср.: Базилевич К.В. Внешняя политика... С. 130; Каргалов В.В. Конец ордынского ига. С. 80—81.

4. ПСРЛ. Т. 25. С. 327.

5. Там же. Т. 18. С. 267.

6. Там же. Т. 25. С. 327.

7. Там же. Т. 18. С. 267. — Московская летопись формулирует это положение иначе: «...послы царевы у короля беша» (там же. Т. 25. С. 327).

8. Там же. Т. 18. С. 267; т. 25. С. 327. — Отсюда вытекают ошибочность, а следовательно, и вторичность сообщения Московской летописи о пребывании «царевых» послов у короля, а не наоборот.

9. Там же. Т. 20, ч. 1. С. 214.

10. Там же. Т. 24. С. 198—199. — Беспута — правый приток Оки, впадающий в нее между Серпуховом и Каширой. Наличие волости за Окой — важный факт, свидетельствующий о распространении русской колонизации на юг, в сторону плодородных земель Дикого поля.

11. Там же. С. 199.

12. Там же. Т. 26. С. 262.

13. Там же. С. 263.

14. Там же.

15. Там же. Т. 20, ч. 1. С. 203; т. 23. С. 128; Т. 24. С. 151.

16. «Тихо велми», «царь же идяше медленно, а все короля ожидая» (ПСРЛ. Т. 25. С. 327; т. 18. С. 267).

17. Беспута неоднократно являлась объектом нападений ордынцев. Так, летом 1468 г. «татарове польстим разбиша сторожев наших в Поле, и пришед без вести, и взяша Беспуту и множество полону взявше, отъидоша» (ПСРЛ. Т. 24. С. 187).

18. ПСРЛ. Т. 18. С. 267. — Московская летопись относит это событие к 23 июня, что неверно: воскресенье приходилось на 23 июля.

19. От верховьев Дона до Коломны — около 120 км, до Каширы — около 90 км, до Серпухова — около 120 км.

20. От верховьев Дона до Рязани — около 120 км, от Коломны до Рязани — около 80 км.

21. ПСРЛ. Т. 25. С. 271.

22. Он был в Коломне в апреле 1467 г. при подготовке первого Казанского похода, в августе 1469 г. во время четвертого похода на Казань. В 1472 г. во время Алексинского похода Ахмата ставка великого князя также находилась в Коломне.

23. В числе причин медленного движения Ахмата В.Д. Назаров называет необходимость подкормки скота после зимовки (Конец золотоордынского ига. С. 115).

24. ПСРЛ. Т. 25. С. 238; Т. 20, ч. 1. С. 225—226.

25. В.Д. Назаров отмечает, что, по данным восточных авторов, Ахмат мог выставить до 100 тыс. воинов (Конец золотоордынского ига. С. 110). Напомним, что в переговорах с Венецией Ахмат обещал выставить 200 тыс. конницы против Порты. Ввиду этого трудно согласиться с предположением Р.Г. Скрынникова, что Ахмат «едва ли мог собрать более 30—40 тысяч воинов» (На страже московских рубежей. С. 29).

26. ПСРЛ. Т. 20, ч. 1. С. 203; Т. 25. С. 207—209.

27. Неясно, на чем основано мнение В.В. Каргалова, что после разорения ордынцами Беспуты «новых нападений не последовало и воеводы с войсками были возвращены в столицу» (Каргалов В.В. Конец ордынского ига. С. 81). Едва ли войска могли быть возвращены в Москву в обстановке ожидавшегося нападения главных сил Ахмата. Поэтому представляется, что В.Д. Назаров ближе к истине: «Неверно думать, что дело ограничилось лишь противостоянием, притом отдаленным, противоборствующих сторон. Появления отдельных крупных отрядов Ахмеда на Оке, их столкновения с русскими войсками имели место и в августе, и в сентябре» (Назаров В.Д. Конец золотоордынского ига. С. 115—116). Хотя прямых данных об этих столкновениях в источниках нет, обстановка на Оке делает предположение В.Д. Назарова правдоподобным.

28. К.В. Базилевич не исключает возможности соглашения между магистром и ханом Ахматом. «Во всяком случае в Ливонии были хорошо осведомлены о тяжелом положении Москвы... и спешили воспользоваться благоприятными обстоятельствами» (Базилевич К.В. Внешняя политика... C. 133). Согласно Хронике Рюссова, магистр фон дер Борх собрал 100 тыс. войска (это, конечно, явное преувеличение, но оно показывает масштаб войска магистра, поразивший современников) (Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. II. С. 287).

29. ПЛ. Т. 2. С. 221.

30. Там же.

31. По данным псковских летописей, последний раз немцы стояли под Псковом три дня в 1370 г. (ПЛ. Т. 2. С. 28, 104—105), а в августе 1393 г. под городом восемь дней стояла новгородская рать (там же. С. 30, 107).

32. ПЛ. Т. 2. С. 222.

33. Следует отметить, что при прежних нападениях на Псков противник, как правило, стремился действовать по правому берегу Великой против Запсковья. Так именно поступили немцы во время большого похода в мае 1323 г., когда они стояли под городом 18 дней (ПЛ. Т. 2. С. 23, 89); в 1370 г. немцы тоже стояли на Запсковье (там же. С. 28, 104—105). Выход противника на правый берег Великой был для Пскова особенно опасен, так как мог привести к полному окружению города. Особое значение имела защита бродов у Выбута, на кратчайшем расстоянии от Пскова: в августе 1407 г. здесь пытался форсировать Великую магистр Конрад фон Фитингоф, но был отбит после четырехдневного боя (там же. С. 33).

34. ПЛ. Т. 2. С. 60.

35. Там же. С. 221. — В этих известиях нет прямого противоречия. Первые 13 шнек могли подойти 21-го, а «юрьевцы во многих снеках» могли подойти на 4-й день, о чем и пишет II летопись.

36. Там же. С. 60.

37. Там же. С. 60, 61.

38. Там же.

39. Мелетово — погост в 40 верстах от Пскова (Василев И.И. Опыт статистическо-географического словаря Псковского уезда. Псков, 1881. С. 187).

40. ПЛ. Т. 2. С. 61—62.

41. Там же. — Аналогично, но менее подробно сказано в III летописи (ПЛ. Т. 2. С. 222). Совсем по-иному изображает соответствующие события Софийско-Львовская летопись (в своей оригинальной части). По ее словам, мятежные князья «слышавше, что нѣмцы под Пековым воюють, и идоша Псковичем на помощь». Именно это было основной причиной отступления немцев; они «слышавше... идущу братью великого князя на помочь Псковичем, и отидоша прочь в свою землю» (ПСРЛ. Т. 20, ч. 1. С. 346). Элементарный расчет показывает, что если князья Андрей и Борис пришли в Псков 3 сентября, то свое движение от Великих Лук их конное войско должно было начать за 4—5 дней, т. е. 29—30 августа. Магистр же отступил от Пскова не позднее 25 августа; следовательно, прямой связи между отходом немцев и движением князей от Великих Лук быть не могло. Сочувствующий удельным князьям софийско-львовский летописец в данном случае допускает явную передержку. Тенденциозность известия о «помощи» мятежных князей Пскову отмечает К.В. Базилевич (Внешняя политика... С. 144—145).

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика