Александр Невский
 

Русская культура XIV — начала XVI в.

Объединение русских земель в единое государство, подъем производительных сил, успешная оборона Руси, расширение ее границ, рост и укрепление ее международного положения, образование русской народности — все это не могло не сопровождаться развитием яркой и красочной, многогранной и самобытной русской культуры.

В.И. Ленин подчеркивает сопровождающее и отчасти определяющее образование единых государств «нац[иональное] проб[уждение]».1

И.В. Сталин указывает, что только «страна, объединенная в единое централизованное государство, может рассчитывать на возможность серьезного культурно-хозяйственного роста...», и далее подчеркивает: «Историческая заслуга Москвы состоит в том, что она была и остается основой и инициатором создания централизованного государства на Руси».2

Таким образом, создание единого Русского централизованного государства явилось важнейшим условием серьезного культурного роста Руси, важнейшей предпосылкой бурного развития русской материальной и духовной культуры.

Это было время сплочения земель, областей и княжеств в единое государство, время создания великорусского языка (а язык — основа народности), эпоха национального пробуждения и возрождения, эпоха складывания русской народности.

Усложнение экономической и социально-политической жизни Московской Руси, рост государственности, борьба за независимость Руси, усиление ее влияния на международные дела, рост национального самосознания — все это в совокупности неизбежно вело к росту и укреплению русской культуры.

Крупнейшим фактором, обусловившим бурный рост культуры Московской Руси, было освобождение от ненавистного татарского ига. Падение татарского ига имело огромное историческое значение.

Развитие русской техники, науки, искусства конца XIV, XV и XVI вв. отражает ту борьбу за Русскую землю, за независимость русского народа, которая создала могучую Русь — Русское государство, с боем пробившееся в ряды сильнейших государств и с честью отстоявшее свое право на независимое существование. Освобожденные от оков татарского ига творческие силы народа проявляют себя в архитектуре и живописи, в технике и публицистике, во всех проявлениях материальной и духовной культуры. Создание обширного, богатого и могучего государства обусловливало органический рост культурных потребностей и научных интересов русского народа.

Все в динамике, все в борьбе, все в движении! Все бурно развивается, растет, стихийно тянется к жизни, к реализму, к «живству».

Выше мы уже отмечали тот подъем, который характеризует собой развитие ремесла на Руси в XIV—XV вв. Этот подъем проявляется прежде всего в росте художественного ремесла.

Высокого уровня развития достигает ювелирное искусство. Особенно славились русские изделия, украшенные финифтью: чаши, блюда, кресты, оружие, ларчики, кольца и т. п. Славилось и богато украшенное русское оружие. Приклады и замки пищалей, сабли и боевые топоры были произведениями высокого искусства.

Немало на Руси было искусных чеканщиков и мастеров, «наводивших чернью» сложнейшие рисунки на золотых и серебряных изделиях. Исключительно искусными были русские резчики по дереву. Сложность узоров и чистота выполнения были подчас изумительны. Даже слесари создавали высокохудожественные изделия. Простые дверные петли, ключи, замки обращались в предмет искусства. Славились на Руси подлинно художественные изделия из кости и шитье. Высоким мастерством, необычайной тонкостью работы отличались столяры и плотники; конструктивно сложные, красивейшие здания воздвигают безвестные зодчие Московской Руси.

Замечательная работа новгородского «мастера Авраама», восстанавливавшего утраченные детали знаменитых «Корсунских врат» Софийского собора в Новгороде, искусные гравюры на сделанной из булатной стали и оправленной в серебро рогатине Бориса Александровича Тверского (середина XV в.), изображающие восемь сцен на сюжеты из «Щелкановщины», прекрасная рельефная чеканка новгородского панагиара 1435 г., оклад Евангелия конца XV в., хранящегося в Загорском музее, ковчег с чернью, эмалью и позолотой, сделанный в 1383 г. для суздальского архиепископа Дионисия представляют собой шедевры ремесленного искусства.

Яшмовый потир новгородского архиепископа Моисея, сделанный в 1330 г., оправленный в серебро и украшенный сканью, кресты и иконки, искусно вырезанные мастером Амвросием (первая половина XV в.) из ореха и палисандра, эмалевые медальоны на окладе Евангелия боярина Федора Кошки (1392 г.), золотая наводка новгородских Васильевских врат (1336 г.) являются замечательными произведениями русских мастеров.

Понятно, почему русские ремесленники с конца XIV и начала XV в. смело ставят свои имена на изделиях и наряду с произведениями безвестных мастеров появляются подписные изделия: триптих мастера Лукьяна (1414 г.), панагиар мастера Ивана (1436 г.), потир3 мастера Ивана Фомина (1449 г.), складень мастера Амвросия (1456 г.), «пояс золот с ременем Макарова дела», «пояс золот Шышкина дела» (XIV в.) и др.

Немудрено, что в Чехии в XIV в. были очень популярны железные замки, «в просторечии называемые русскими»; русские купцы, ездившие для торговли на юг, в Крым, везли с собой успешно конкурировавшие с итальянскими и дамасскими изделиями кольчуги, брони, ножи, иголки и прочие стальные изделия и оружие, а Менгли-Гирей упорно просил у великого князя московского «пансыри».

Таковы были искусные русские ремесленники. Их опыт и искусство, профессионально-технические навыки и естественно-научные выводы, к которым они приходили эмпирическим путем, — все это подготовляло базу для развития подлинно научных знаний.

Особый расцвет в XIV — начале XV в. переживала русская архитектура. Грандиозные сооружения начали строиться в Москве, в Коломне и других городах еще с конца XIV в., отражая патриотический подъем Куликовской победы.

Приехавшие в Москву по приглашению Ивана III иноземные мастера (при этом следует отметить — только мастера очень высокой квалификации, «хитрые») — Аристотель Фиоравенти, Марко Руффо, Пиетро Антонио Солари, Алевиз, Антон Фрязин — строили здания и мастерские, обучали русских мастеров, но в то же время они сами обучались русской технике, усваивали русские естественно-научные сведения и придавали своему творчеству русский характер. Русские мастера, усваивая «чужое», «заморское», властно заставляли его служить «своему», русскому, и уроки иностранцев сочетали со своим опытом.

Развитие национального самосознания в период объединения Москвой русских земель выразилось в усилении интереса к родной старине, к памятникам времен былого единства Руси, к памятникам владимирского зодчества. Во времена Дмитрия Донского и Василия Дмитриевича ремонтируются и обновляются Успенский собор во Владимире, собор в Переяславле-Залесском и др.

Русские зодчие времен Ивана III Кривцов, Мышкин, Ермолин, псковские и новгородские мастера возводили величественные здания. Ермолину принадлежит честь решения сложнейших задач по соблюдению равновесия.

Искусными зодчими были псковские мастера. Они обнесли свой родной пограничный город мощными каменными стенами, вызвавшими восторженные отзывы французского путешественника Де-Ланнуа (1413 г.): «Псков очень хорошо укреплен каменными стенами, и в нем находится один очень большой замок...». Эти же псковские мастера умели, так же как и Ермолин, решать задачи по соблюдению равновесия. Не случайно поэтому новгородские мастера в начале XV в., не доверяя мастерам-немцам, с большой пользой для дела исправляли по-своему для сохранения равновесия Евфимиеву палату в Новгородском Кремле. Когда во время землетрясения рухнули вследствие чрезмерной тяжести сводов стены возводимого в Москве Кривцовым и Мышкиным Успенского собора, псковские мастера, приглашенные в качестве экспертов, определили, что виной катастрофы явилось плохое качество извести и кладки с забутовкой.

Когда Аристотель Фиоравенти построил значительно меньший сравнительно с задуманным Кривцовым и Мышкиным Успенский собор, этот последний сочетал в себе элементы московского, владимирского, новгородского искусства, а элементы итальянского были представлены весьма скромно, так как на русской почве творчество Аристотеля Фиоравенти обрусело.

В 1486 г. псковские зодчие возводят в Кремле Ризоположенную церковь, а в 1490 г. строят в Москве кремлевский Благовещенский собор. В 1505 г. была начата постройка Архангельского собора. С 1487 по 1508 г. идет строительство великокняжеского дворца в Кремле с его историческими Грановитой и Золотой палатами, с Красным крыльцом, с бесчисленными палатами, горницами, теремами, каморами, клетями, подклетями, переходами. Кремлевский дворец представлял собой типичный образец русского зодчества, сохранял и развивал традиции древних русских мастеров, традиции планировки деревянных сооружений.

В 1485 г. начинается грандиозное строительство Московского Кремля. Начало ему было положено закладкой 29 марта 1485 г. Тайницкой башни («стрельницы»). Через два года была заложена Беклемишевская башня, еще через год — Свибловская. Размах работ был поистине грандиозным. Ивана Васильевича не смущал ни ропот духовенства, негодовавшего по поводу снесения мешавших строительству Кремля монастырей и церквей, перенесения кладбищ, ни страшный пожар 1488 г., чуть ли не дотла уничтоживший Москву, ни преграды, поставленные самой природой (реки, болота). Уже в 1490 г. высились Боровицкая и Константино-Еленинская башни и высокая стена протянулась от одной башни к другой. Строились одна за другой башни — Собакина, Никольская, возводились стены, проводились гигантские работы на Неглинной: устраивались плотины, мельницы, шлюзы.

Не стало Ивана Васильевича — работы продолжались при сыне его Василии. Рыли и обкладывали камнем и кирпичом ров, наполненный водой из Неглинной, устраивали подъемные мосты, построили в 1516 г. первый в Москве каменный мост. В этом году строительство Кремля в основном закончилось и Московский Кремль стал сильнейшей крепостью Европы, намного превосходя своими размерами и знаменитый Миланский замок, и Мец.

Высокие круглые башни, оборонительная линия стен с изломами, толщина стен — все это свидетельствовало о том, что строители Московского Кремля были хорошо знакомы с «огненным боем» и учитывали то новое, что принесла с собой в искусстве обороны и осады быстро развивавшаяся артиллерия. Подземные ходы, «тайники» (родники), выходы и «слухи» для обнаружения подкопов врага, переходы и рвы облегчали оборону.

Но Кремль не был просто крепостью. Это был целый архитектурный комплекс, удивительно гармонично сочетающийся с местностью и целиком соответствующий принципам жизнерадостного русского зодчества.

Строилась, конечно, не одна Москва. Строился Псков, где замечательные псковские зодчие воздвигли в 1496 г. церковь Богоявления в Запсковье, в 1494 г. — церковь Георгия. Типичной для Пскова постройкой являются звонницы. Особенно выделяется замечательная звонница Вознесенской церкви, построенная в 1467 г. Псков продолжает укрепляться. В 1482 г. каменная стена окружила Запсковье.

После присоединения Пскова к Москве великий князь продолжал укреплять этот пограничный русский город. В 1517 г. ремонтируется Кремлевская стена, через два года дьяк Мисюрь Мунехин строит крепость Печерского монастыря, а в 1524 г. возводится знаменитая Гремячая башня. В XVI в. Псков становится самым укрепленным после Москвы городом Руси, и мощь его оборонительных укреплений познали во времена Ливонской войны войска Стефана Батория, вынужденные с большим уроном отступить от стен грозного русского города.

События 1478 г. оборвали бурное строительство предшествующих лет в Новгороде, но начиная с 1510 г., когда московский гость Иван Сырков поставил церковь жен-мироносиц, оно возобновляется. В 1520 г. московский гость Василий Тараканов построил церковь Климента на Иворове улице, за ним строит церковь Димитрий Иванович Сырков и другие новгородские и московские гости.

По указу государя были перестроены стены новгородского Детинца, перепланирована городская застройка, выпрямлены и расширены улицы.

Первая половина XVI в. характеризуется перенесением в каменное зодчество форм и принципов народного деревянного зодчества. Наиболее замечательным достижением русской архитектуры этой поры является создание каменных зданий, имеющих форму шатра. В такой форме народное деревянное зодчество проникало в строительство из камня. Каменное зодчество по мотивам деревянного шатрового народного строительного искусства непрерывно усложнялось и совершенствовалось. Венцом такого рода каменного зодчества, восходящего своими истоками к народному искусству, является знаменитая церковь Вознесения в селе Коломенском под Москвой. Возведена она была в 1532 г. при Василии III.

Церковь Вознесения — огромное шатрообразное здание высотой в 58 м — поставлена на высоком холме у самой кручи берега Москвы-реки и удивительно тесно связана с окружающей ее природой. Огромный краснокирпичный и белокаменный столп церкви как бы вырывается из вершины холма и устремляется ввысь.

«Вельми чудна высотою и красотою и светлостию, такова не бывала прежде сего на Руси», — говорили современники об этом «чуде из чудес», как называл впоследствии церковь Вознесения известный французский композитор Берлиоз.

Характерно отметить, что знаменитые соборы французского средневековья намного уступают по высоте церкви Вознесения. Так, например, собор в Амьене имеет высоту 42 м, собор в Бовэ достигает 47,5 и только собор Парижской Богоматери имеет высоту 69 м, но строился он десятки лет. Башня Кельнского собора имеет высоту 156 м, но она строилась семь столетий и была закончена лишь в XX в. при современной строительной технике.

Не менее характерна еще одна деталь в строительстве церкви Вознесения в Коломенском — она строилась всего-навсего несколько лет. Такими темпами не строили западноевропейские зодчие.

Если первой особенностью русской архитектуры начала XVI в. является проникновение в каменное зодчество мотивов народного деревянного творчества, отрицание тяжелых византийских форм, расцвет шатровой архитектуры, яркой, жизненной, берущей свое начало в глубинах народного творчества, сохранившегося на Русском Севере и в гораздо более поздние времена, то второй ее особенностью является распространение общерусского архитектурного стиля, постепенно вытесняющего местные особенности зодчества. Московский архитектурный стиль распространяется в Новгороде (Преображенский собор Хутынского монастыря, построенный повелением Василия III в 1515 г., церковь Сретения в Антониевом монастыре 1533 г., сочетающая в себе и московские, и новгородские традиции), в Нижнем Новгороде, где в строительстве Кремля повторяются мотивы Московского Кремля, в Серпухове, Зарайске, Туле.

Москва по праву становится центром национальной жизни и культуры русского народа. И сказывается это ощутительно и зримо прежде всего в архитектуре, где так ярко проявляется народность русского искусства и где, пожалуй, раньше всего и быстрее всего намечается слияние местных стилей в один общерусский стиль.

Масштабы русского зодчества XV—XVI вв. заставляют предположить, что при возведении грандиозных сооружений, прославивших русских мастеров, эти последние руководствовались не только опытом, не только «рецептурной наукой», когда человек знает — как сделать, но не знает — почему именно так, но и определенными теоретическими знаниями из области механики и математики, строительной механики. Производственные «секреты», что характерно вообще для всех стран мира эпохи феодализма, передавались лишь избранным, составляли тайну немногих, а то и вовсе одного лица, не фиксировались в руководствах.

Вот почему нельзя отказать русским мастерам в знании теории своего дела только на основе того, что они не оставили нам письменных трудов по своей специальности.

Вторая половина XIV в., XV и XVI вв. характеризуются развитием русской живописи. Все больше и больше сюжетом для русских художников становится человек, его сложные переживания, его действия. В изображениях Христа, Богоматери, святых наблюдается стремление художника передать человеческие чувства и переживания.

Человеческие фигуры передаются в движении. Появляются элементы пейзажа; на иконах стали изображать деревья и травы, цветы и листву. Краски яркие, жизнерадостные.

Стремление к наблюдению и воспроизведению действительности, к «живству», к своеобразному реализму выражается также в появлении в искусстве так называемого «бытейского письма». В нем отражается старый церковный дух иконописи, но «бытейское письмо» уже отрывается от церковной живописи, изображая притчи, аллегории, и переносится из церквей во дворцы и палаты.

Особенно характерны в этом отношении произведения живописцев Москвы, Пскова и Новгорода. В Новгороде, а потом в Москве во времена Дмитрия Донского создавал свои замечательные произведения Феофан Грек, прозванный «философом» за свой талант и умение скупыми средствами, уверенными мазками передавать сложную психологию человека и добиваться исключительного живописного эффекта.

Феофан Грек вместе с Симеоном Черным расписал церковь Рождества Богородицы в Москве (1395—1396 гг.), кремлевский Архангельский собор (1399 г.), а в 1405 г. вместе с Андреем Рублевым и Прохором он украшает живописью другой кремлевский собор — Благовещенский.

Но наиболее выдающимся русским живописцем той поры, оставившим неизгладимый след в истории русского искусства, является Андрей Рублев. Человечность и глубокий гуманизм, лиричность, мягкость и яркость красок характеризуют гениального русского художника, которого знатоки искусства ставят в один ряд с мастерами античности, с Рафаэлем и Леонардо да Винчи.

Творчество Андрея Рублева глубоко национально. Чувство человеческого достоинства, человеколюбие, правдивость, жизнерадостность — все это было взято из русской действительности, отражало психический склад русских людей.

Начал свою деятельность Андрей Рублев в Троице-Сергиевском монастыре, а затем в подмосковном Андронниковом. Как и Феофан Грек, Андрей Рублев пользовался покровительством Дмитрия Донского и Василия Дмитриевича. Как мы уже отмечали, в 1405 г. вместе с Феофаном Греком он расписывает стены Благовещенского собора. В 1408 г. вместе с Даниилом Черным он расписывает Успенский собор во Владимире, затем в 1424—1426 гг. — Троицкой собор в Троице-Сергиевском монастыре. В это время он создает свое бессмертное произведение — «Троицу» (ныне хранится в Третьяковской галерее в Москве). Ученики Андрея Рублева продолжали его дело и еще в 1460 г. фресковая живопись Похвальского придела Успенского собора носит на себе печать искусства Андрея Рублева.

В конце XV и начале XVI в. создает свои замечательные произведения другой талантливый русский художник — Дионисий. Его произведения отличаются торжественностью и уверенностью. Дионисий вместе с Тимофеем Ярецом и Конем написал в 1481 г. иконы для кремлевского Успенского собора, в 1488 г. — для собора в Ростове; в 1484 г. Дионисий расписывал собор Иосифо-Волоколамского монастыря, а в 1500—1502 гг. — Ферапонтова монастыря в Белозерье.

Несколько слабее, в силу особенностей русской православной церкви,4 развивалась скульптура, но и в этой отрасли искусства имелись такие замечательные мастера, как Ермолин, в 1464 г. закончивший работу над статуей Георгия Победоносца, украшавшей ворота Московского Кремля (хранится в Третьяковской галерее в Москве).

Вторая половина XIV в., время Куликовской битвы, была периодом подъема литературного творчества на Руси. Русская литература той поры отражала сдвиги, происходившие в жизни русского народа, и целиком была подчинена задачам создания единого Русского государства и слиянию русского населения отдельных земель и княжеств в единую великорусскую народность. Патриотизм, жизнерадостность, уверенность, пышность, торжественность характеризуют русскую литературу времен создания единого и могущественного государства русской народности.

Литература все более и более приобретает общерусский характер.

Древние русские книжники первыми отразили в своих произведениях стремление народа к единению, к сохранению самостоятельности Русской земли, патриотические чувства русского народа. Так, было записано народное предание о борьбе с татарами Чолхана Тудановича, знаменитая «Щелкановщина». Новгородцы создают два чудесных памятника, отразивших борьбу с немцами и шведами: «Сказание о великом князе Александре Невском» и «Рукописание Магнуша, короля свейского». Последнее сказание начинается так: «Я, Магнус, король шведский, нареченный во святом крещении Григорий, отходя от света сего, пишу рукописание при своем животе и приказываю своим детям, своей братье и всей земле шведской: не наступайте на Русь на крестное целование, потому что нам не удается». Далее следует перечисление всех неудачных походов шведов на Русь, начиная от Невской битвы и до похода Магнуса. Простотой и безыскусностью дышит сказание о другом герое борьбы Руси с немцами — псковском князе Довмонте.

Борьба с татарами отразилась в летописях и «повестях» в «Слове о погибели русской земли», в повести о «Мамаевом побоище», в «Задонщине», написанной в подражание известному древнерусскому патриотическому памятнику «Слову о полку Игореве». Но если «Слово о полку Игореве» пело о поражении русских дружин на Каяле, то «Задонщина» воспевала победу русского воинства на поле Куликовом. Не «тоска», как в «Слове о полку Игореве», а «веселие и буйство» распространилось по земле Русской, не «готские красные девы» звенели «русским» золотом, а «русские жены» — «татарским» золотом. В «Задонщине» Куликовская битва — это расплата за Каялу, за Калку, за все то, что пришлось снести Руси от полудиких орд кочевников.

«Сказание о Мамаевом побоище», созданное несколько позднее «Задонщины», в середине XV в., отличается от «Задонщины». На нем лежит печать влияния церкви, но оно заключает в себе ряд мест, заимствованных из народного эпоса. В XV в. перерабатываются древние народные рязанские сказания и песни о борьбе с татарами, сохранившиеся в «Повести о приходе Батыевой рати на Рязань». «Повесть» рассказывает о храбрых и удалых рязанских молодцах, сражавшихся с татарами Батыя, о простых горожанах рязанских, которые «непременно бьяхуся», порицает русских князей за то, что они «друг другу не поиде на помощь», образно описывает разорение земли рязанской (остались лишь «дым и земля и пепел»), повествует о герое рязанских народных преданий Евпатие Коловрате, беззаветно бившемся с татарами. О борьбе с татарами говорит «Повесть о Меркурии Смоленском». О ней мы читаем в особом сказании «О московском взятии от царя Тохтамыша», в «Повести об иконе Владимирской Божией матери», где говорится о нашествии Тимура, и других повестях и сказаниях, написанных в связи с менее значительными эпизодами борьбы русских с татарами («Повесть о царевиче Мустафе», «Сказание о битве на Ворскле» и т. д.). Волна народного гнева против угнетателя — золотоордынского хана — отразилась и в устном народном творчестве. Так, например, в былине о том, как «Илья Муромец освободил Киев от Калина царя», связанный татарами Илья Муромец

Вскочил в полдрева стоячего
Изорвал чембуры на могучих плечах, —
Не допустят Илью до добра коня
И до его то до палицы тяжкие,
До медны литы в три тысячи, —
Схватил Илья татарина за ноги,
Который ездил во Киев град,
И зачал татарином помахивати:
Куда ни махнет, тут и улицы лежат,
Куда отвернет — с переулками,
А сам татарину приговаривает:
«А и крепок татарин не ломится
А и жиловат, собака, не изорвется».
И только Илья слово вымолвил,
Оторвется глава его татарская,
Угодила та голова по силе вдоль
И бьет их, и ломит, в конец губит,
Достальные татары на побег пошли,
В болотах, в реках притонули все,
Оставили свои возы и лагери.
Воротился Илья ко Калину царю,
Схватил он Калина за белы руки,
Сам Калину приговаривает:
«Вас то, царей, не бьют, не казнят».
Согнет его корчагою,
Вздымал выше буйны головы своей,
Ударил его о горюч камень,
Расшиб его в крошечки...

Через всю русскую литературу, через все народные предания о борьбе с татарами красной нитью проходит не только чувство «тяготы», но и уверенность в своем превосходстве, в победе над «злым татарином».

Появляются повести и сказания и на другие темы. Так, «Повесть о Петре и Февронии» Муромских, покровителях московских князей, рассказывает о трогательной и сильной любви князя Петра к простой крестьянке Февронии, любви, встретившей противодействие местного боярства.

Писателей той поры интересуют психология, душевные переживания героев их произведений. Они охотно передают сложный душевный мир своих героев, охотно повторяют «умилительные» места. Психологизм и некоторый сентиментализм русской литературы конца XIV—XV вв. близки проявлениям этих же качеств в русской живописи той же поры.

В «Сказании о валашском воеводе Дракуле» выводится образ деспота в стиле тогдашних представлений о властном, жестоком, но храбром и справедливом монархе. Автор «Сказания» — русский человек, побывавший в Венгрии и Молдавии.

В «Слове избрано... на латыню» осуждается Флорентийская уния и подчеркивается независимость русской церкви, в «Послании» Вассиана Рыло Ивану III автор послания призывает великого князя стойко и мужественно «боронити свое отечество от бесерменства», в своих посланиях псковичам и Василию III инок Псковского Елизариева монастыря Филофей развивает теорию «Москвы — Третьего Рима», а «Сказание о князех Владимирских» подчеркивает древность рода московских князей, восходящего к Пруссу, брату основателя Римской империи Августа, и указывает, что московские князья «держатели» своей земли — Руси от времен первых киевских князей, и царским венцом венчаются великие князья со времен Владимира Мономаха.

Создавали свои произведения Иосиф Волоцкий и Нил Сорский, митрополит Даниил и Вассиан Патрикеев.

Особенно выделяются среди «книжных» людей конца XIV — начала XVI в. Епифаний Премудрый и Максим Грек.

Начитанный и образованный, знающий греческий и другие языки, много путешествовавший по странам Востока, Епифаний Премудрый в своих сочинениях показал исключительную эрудицию. Он хорошо знал житийную и историческую литературу, богословие и географию, был знаком с произведениями многих древних и средневековых ученых и писателей. Язык Епифания пышный и торжественный, полный лиризма и поэзии.

Максим Грек учился в Венеции, Флоренции, Париже, изучал богословие и философию, литературу и историю, знал латынь, французский и итальянский языки. В России Максим Грек проделал не только большую работу по переводам, но и выступал ревностным поборником нестяжательства, изобличал «латынские ереси» и «иудейское зловерие», «еллинское нечестие» и «огарянскую прелесть», ополчался против астрологии, писал проповеди и публицистические сочинения, философские и богословские трактаты, филологические изыскания, делал переводы, перекладывал молитвы на стихи. Более полутораста произведений оставил после себя этот «богохранимой Русской державы доброхотный и прилежнейший богомолец», горячо полюбивший Россию и ее народ, грек, для которого Русь стала второй, страстно любимой родиной. Его влияние было огромно. Среди его учеников Дмитрий Герасимов и Василий Власов (Власий), бояре Федор Карпов и Берсень-Беклемишев, князья Андрей Холмский, Андрей Курбский, Иван Токмак, монахи Нил Курлятев и Зиновий Отенский, дьяк Федор Жареный и другие. Как видно из приведенного, среди учеников и почитателей Максима Грека много представителей консервативного боярства, к лагерю которых он примкнул, отстаивая идеи нестяжателей, но в их числе и такие, как Дмитрий Герасимов и Василий Власов, а влияние его испытал на себе замечательный публицист XVI в. Ермолай-Еразм. Глубоко уважал «святогорского инока» и Иван Грозный.

Выход Руси на арену активной внешнеполитической деятельности вызвал интерес к истории и политической жизни других стран. Так, появились приведенные выше сказание о «Мутьянском» воеводе Дракуле, повесть о взятии турками в 1453 г. Царьграда, принадлежащая Нестору-Искандеру, включающая в себя пророчество Льва Премудрого о грядущем освобождении Константинополя «русым» народом, «Повесть о царице Динаре», прообразом которой явилась грузинская царица Тамара (1184—1212 гг.), «Повесть о Петре, царевиче ордынском», принявшем христианство, и др.

Русская литература конца XIV—XV — начала XVI вв. полна веры в могущество Руси, в силы и способности русского народа. Ей чужды узколичные темы и развлекательность. Она посвящена крупным общественным вопросам, темам социальной жизни и государственного строительства и стремится как можно правдивее, конечно в рамках представлений той поры, изобразить то, что есть, или то, что было.

Большую роль в развитии национального самосознания на Руси играет летописание. В период феодальной раздробленности летописи велись по приказу князей и епископов, архиепископа и бояр в Рязани и Смоленске, в Твери и Ростове, в Новгороде и Пскове.

С течением времени вместе с объединением русских земель вокруг Москвы начинают создаваться общерусские своды, продолжающие традиции великокняжеского летописца 1305 г. В 1408 г. по инициативе митрополита Киприана в Москве составляется общерусский летописный свод (так называемая Троицкая летопись, сгоревшая в 1812 г.), прославляющий Москву и московского князя Ивана Калиту и рассматривающий все события с точки зрения единства Руси — Руси Московской и Руси Литовской. Но эта последняя точка зрения, характерная для Киприана, не могла удовлетворить московских политических деятелей, не собиравшихся оставлять «отчины и дедины» великого князя в руках Литвы. Свод Фотия 1418 г. (дошел до нас в основе Новгородской IV и Софийской I летописей) учел это и одновременно смягчил выпады против отдельных русских земель и княжеств, не желая сеять рознь между Москвой и рядовыми новгородцами, тверичами и т. д. Поэтому-то свод Фотия лег в основу последующих летописаний — новгородского, тверского, псковского, ростовского. Свод Фотия пронизан демократическими тенденциями и в повести о борьбе с Тохтамышем (1382 г.) выдвигает на первое место купцов, ремесленников, подлинных борцов за Москву, за землю Русскую.

В своде Фотия русская история не оторвана от всемирной, а тесно с ней связана. В этом отношении еще более характерен «Хронограф», составленный в 1441 г. Пахомием Логофетом (Пахомий Серб). Создавались и великокняжеские своды — Василия Дмитриевича, Василия Темного, летописи Ивана III, связанные с походами на Новгород.

Летописи пробуждали интерес к прошлому Руси, прославляли ее единство во времена киевских князей и призывали к единству, воспитывали патриотическое чувство, развивали национальное самосознание.

Передавая из уст в уста «секреты» своего производства, русские зодчие решали трудные и сложные задачи, возводили палаты и звонницы, крепостные стены и храмы; русские пушкари, учтя особенности медленно горевшего пороха, удлиняли стволы орудий, для того чтобы снаряд дольше подвергался бы давлению пороховых газов в дуле; русские механики применяли мельничное колесо и ворот, рычаги и зубчатые колеса, конструировали сложные часы и поршневые насосы, добивались больших успехов в производстве новых сплавов.

Развивалась и «книжная» наука. В XV—XVI вв. пробуждается интерес к геометрии, обусловленный практическими нуждами «землемерия», усложнением социальной жизни и государственного аппарата. Эти же причины дают толчок развитию математики. Появляются ростки биологии и медицины (анатомия, физиология, лекарственная ботаника).

Потребности «книжности» вызывают появление в XVI в. «бумажных мельниц», сведения о которых встречаются у иностранных путешественников, зарождение и распространение химии красок и чернил, изобретение новых химических составов.

Возросшие потребности обороны страны настоятельно диктовали применение научных данных в технике изготовления и в использовании оружия. С появлением «огненного боя» зародилось представление о соотношении заряда и снаряда, о калибре и длине ствола, о стандарте (производство ядер по «кружалам»), об угле возвышения. Зарождалась баллистика. Мастера знакомились со свойствами металла. Появились «винтовальные пищали» — предтечи будущих винтовок, казнозарядные пушки.

Так, опыт и русская смекалка помогли пушкарям Московской Руси обогнать западноевропейских мастеров и создать такое оружие, которое спустя века было все еще новинкой.

Распространяются простейшие машины и механизмы: блок, ворот, рычаг, зубчатые колеса, часы, поршневой насос и т. д. Появляются «пороховые мельницы» для изготовления «огненного зелья», литейные и пушечные дворы.

Развивается практическая и теоретическая математика, превращающаяся в необходимость отрасль знания, призванную к жизни в результате роста потребностей развивающегося народного хозяйства и государственного аппарата и фиска. «Землемерия», геометрия, «дощатый счет», «абаки», таблица умножения, таблица степеней, дроби, уравнения, сама математическая терминология, выросшая из практических нужд торговли (слагаемые — «перечни», разность — «остатки», уменьшаемое — «заемный перечень», вычитаемое — «платежный перечень» и т. п.) таким же путем, как геометрия вырастала из нужд «землемерия», — все это, ставшее достоянием русских людей XV—XVI вв., свидетельствует о высоком уровне математической культуры. Этим объясняется то обстоятельство, что Ермолин поразил современников, в 1467 г. исправив и обновив своды пострадавшей от пожара церкви Вознесения в Москве, сделав это «не разобравша всеа», а по частям переделав всю постройку так, что «дивитися всем необычайному делу сему», а при постройке церкви Вознесения в Коломенском строители так рассчитали толщину стен, что ничтожное их утоньшение грозило бы обвалом всего здания.

Развитие производительных сил страны обусловливает рост других отраслей естественно-научных знаний; геологии, металлургии, химии (неорганической и органической), физики, биологии, астрономии, что находит свое отражение в литературе того времени.

В этом отношении чрезвычайно характерной является литература «еретиков» — жидовствующих, представителей передовой общественной мысли на Руси конца XV — начала XVI в.

Жидовствующие перевели на русский язык «Шестокрыл» — астрономическое сочинение ученого XIV в. Иммануила-бен-Якоба, содержащее в себе таблицы, основанные на математической астрономии; и астрономия у жидовствующих превалирует над астрологией. Жидовствующие изучали «Тайная Тайных» или «Аристотелевы врата», сочинения типа энциклопедии, содержащие в себе сведения из различных отраслей науки, перевели сочинение философа и врача Моисея Египтянина о логике и метафизике, включающее в себя много философских, математических и физических понятий. Интересно отметить, что неизвестный переводчик этого сочинения впервые применяет русские термины для обозначения различных понятий: «роженая» — умозаключение, «душевенство» — дух, «гиюль» — материя, «держитель» — субъект, «одержанный» — объект, «снур» — линия, «треснурно» — треугольник, «плоть» — тело, «простор» — поверхность. Жидовствующие знали и изучали Эвклидову геометрию, проповедовали физиологию и медицину Гиппократа, Аристотеля, Галена, занимались формальной логикой и диалектикой.

Русские люди иначе стали осмыслять небесные явления и в отличие от своих предков XI—XIII вв. перестали связывать явления комет, падение болидов, затмения Солнца и Луны, северное сияние и тому подобные «знамения» с какими-нибудь событиями земной жизни, чаще всего ограничиваясь лишь описанием, нередко точным и детальным, самого явления. Летописцы XIV—XVI вв. то описывают, как «по многи нощи видяху человеци аки столпы по небу, небо черлено, аки кроваво», то рассказывают, что «бысть буря велиа с вихром, и туча страшная зело с дождем и з градом великим чрез обычай», причем в первом случае летописец пытается объяснить природу северного сияния, уловить связь между ним и тем видом, который приняли окружающие предметы, а во втором стремится дать объяснение различным типам молний, их происхождению и действию на людей.

В Никоновской летописи под 1472 г. мы читаем о «хвостатой» звезде, «луч от нее долог велми, толст, светел, светлее самые звезды». Комета шла с востока на запад, «а луч от нее вперед протяжеся, а конець луча того аки хвост великиа птицы распростерт». Это уже наблюдение, достойное астронома, вынужденного невооруженным глазом следить за небосводом. Наблюдения точны, верны, подробны.

Псковский летописец отмечает лучи, исходящие от солнца, круги «около солнца... круг за кругом связался, иной черлен, а иный зеленый, а иный бел, а иный всякими цветами различными».

И в отличие от древних летописцев киевских времен псковский летописец не объясняет все это мистическими явлениями, а пытается рассказать и осознать.

Никоновская летопись, сообщая о страшной засухе 1371 г., когда «сухмень же бысть тогда велика, и зной и жар мног», пытается связать явления на солнце, а именно обилие солнечных пятен («места чръны по солнцу, аки гвозди») с явлениями на земле (знойной мглой, засухой, пересыханием болот, рек, озер) и в конце концов заключает свое описание реальным влиянием невиданной засухи на людей: «и бысть тогда дороговь хлебная велика и глад велий по всей земле». Русские люди, внимательно следившие за небесными и атмосферными явлениями, за изменениями климата, все большие и больше отходили от мистического объяснения событий, все меньше и меньше поражали их и пугали всякие «дива», все больше и больше пытались они все объяснить, все записать, возможно подробнее и точнее. Так создавались начальная астрономия и метеорология «книжных» людей Руси, основанные на народном опыте. В таких сочинениях, как, например, «Сборник от правил святых апостол и святых отец», написанный в 1424 г. основателем Кирилло-Белозерского монастыря Кириллом, встречается ряд трезвых и реалистичных суждений о широте Земли, ее устроении, о величине небесных светил, об атмосфере и т. п.

Русские люди XVI в. знали о времени обращения планет вокруг Солнца, составляли астрономические и пасхальные таблицы (впервые они были составлены в Новгороде около 1492 г.) и лунники (таблицы лунного года), отмечали в записях необычные небесные явления.

Не приходится уже говорить об астрономии жидовствующих, покоящейся на математике. Жидовствующие указывали на согласованность движения небесных светил («бег их съединачен»), определяли точно время обращения некоторых планет и Солнца вокруг Земли (считая, что центр вселенной — Земля, они полагали, что Солнце вращается вокруг Земли), размеры Солнца, Луны и планет.

Их астрономия не служила целям религии и была далека от последней.

Такова была русская астрономия XIV—XVI вв.

Развиваются физиология и медицина. Летописцы подробно описывают ход болезней. Так, например, описывая «мор» 1364 г., Никоновская летопись сообщает: «Болезнь же бысть сицева: прежде яко рогатиною ударит за лопатку, или под груди противу сердца, или меж крил, и тако разболевся человек, начнет кровию харкати, и огнь зажжет и разворит, и потом пот велий пойдет, тако потом дрожь имет, и полежав день един, или два, а ретко того кто бы полежал три дни, и тако умираху; а еже железою боляху, не единако: инему убо на шии, иному же на стегне, иному же под пазухой, иному же за лопатою».

Этот рассказ не что иное, как более или менее точное описание «черной смерти» — чумы.

Больше того, касаясь распространения болезни, летописец правильно отмечает ее инфекционный характер.

Во II Софийской летописи сохранилось изумительно подробное, прямо клиническое описание типа «истории болезни» смертельного недуга Василия III. Великий князь заболел весьма злокачественным карбункулом, и летописец день за днем следит за развитием болезни, вплоть до предсмертной агонии. Летописный рассказ был составлен по наблюдениям и записям русских придворных лекарей великого князя и пользовавших его врачей-иностранцев, в первую очередь обрусевшего Николая Булева.

Кстати сказать, во времена Василия III уже хорошо понимали, что может сделать лекарь и в чем медицина бессильна, тогда как еще во времена Ивана III неискусных и неудачливых лекарей «немца Оттона» и еврея «Мистр Леона» казнили за неудачное лечение Ивана Молодого.

В XV—XVI вв. русские уже имели некоторое представление о распространении заразных болезней. Во время эпидемий ставили заставы, не допускалось причащение больных, больных изолировали и т. п. При монастырях устраивались больницы и богодельни.

Такие перемены в отношении к медицине были связаны с распространением лечебников, «Тайная Тайных» и некоторых других сочинений по физиологии и медицине, хотя, конечно, зерна истинного знания в этих и других аналогичных сочинениях были перемешаны с суеверием и мистикой.

Слабее были разработаны вопросы физики. Еще считали, что гром происходит от удара одного облака о другое, но уже подметили, что перспектива зависит от нашего «зрака»; отмечали цвета радуги и пытались объяснить переходы одного в другой; знали, что свет распространяется неизмеримо быстрее, чем звук. Но в XIV—XVI вв. в области физики господствовали практика и практические знания.

Еще более практический характер носили знания русских людей в области химии, хотя и в этой области добились немалых успехов. На Руси знали множество рецептов: что и в какой пропорции смешивать, чтобы получить чернила, краски, чернить серебро, наводить золото на железо, как растворять киноварь, что полезно и что вредно при добывании различных химических веществ и при производстве красок, «питий» и т. п.

Все это было лишь в зародыше, но даже в этом своем состоянии русская наука XIV—XVI вв. свидетельствует об огромной творческой силе русского народа.

Значительно расширились представления русских людей об окружающем их мире, и русские люди проникли в самые отдаленные земли Европы и Азии, проложили путь в «страны полунощные».

Продолжались начавшиеся еще во времена Киевской Руси паломничества в Константинополь, на Афон, в «Святую землю».

Плывет по Дону в Царьград в 1389 г. митрополит Пимен, направляется в Царьград, Палестину и на Афон епископ Смоленский Михаил (1389—1405 гг.) и монах Игнатий подробно описывает это «хождение». Едет в Иерусалим иеродиакон Зосима (1420 г.), «гость» Василий (1465—1466 гг.).

Таких «хождений» было немало, и мы уже говорили о многочисленности русских в Царьграде и о русском монастыре на Афоне, о русских купцах в Кафе, Азове, Суроже, о русских посольствах в Крым и Турцию. Но наиболее выдающимся из всех путешествий русских людей того времени было «хождение» тверского купца Афанасия Никитина «за три моря».

В 1466 г. в Москву к Ивану III прибыл посол властителя Шемахи Ширван-шаха Фаррух-Есара Асан-Бек. Славившаяся своим шелками Шемаха заинтересовала «государя всея Руси» и он послал в Шемаху ответное посольство Василия Папина, который должен был вручить Фаррух-Есару подарок великого князя — 90 кречетов, очень высоко ценившихся на Востоке и превосходивших резвостью и силой всех охотничьих ловчих птиц. Поехал с послом и Афанасий Никитин, а с ним вместе несколько московских и тверских купцов. В устье Волги на караван напали астраханские татары и разграбили его. Спаслось только два судна. На одно из них, русское, пересел потерявший все свои товары Афанасий Никитин. Судно Асан-Бека, где находился Никитин, пристало к Дербенту, а другое было выброшено бурей на берег у Тарки и здесь русские купцы были схвачены кайтаками и обобраны. Василий Папин и Асан-Бек заступились за них, купцы были отпущены по приказу Фаррух-Есара и доставлены в Шемаху. Часть из них вернулась на Русь. Афанасию Никитину не с чем было возвращаться; ему грозила тюрьма. И это обстоятельство наряду с жаждой увидеть далекие и богатые восточные страны, товары которых доходили до Руси, заставило его отправиться дальше в путь. Из Дербента Никитин отправился в Баку, где «огнь горит неугасимы», а затем переплыл Каспий и высадился в Мазандеране. Полгода он прожил в маленьком персидском городке Чапакуре, так как двинуться оттуда не мог, не имея средств для путешествия. Затем он перебрался в Сари, потом в Амоль и, наконец, через Рей и Иезд направился в Ормуз («Гурмыз»). Здесь он купил коня, узнав, что они очень ценятся в Индии, и, вступив на борт корабля «по Велице дни в Фомину неделю», «из Гурмыза пошел есми за море Индейское». Полтора месяца шел корабль («таву») к берегам Индии. Приставали к Маскату, Диу и, наконец, пристали к берегу Индии в городе Камбал. Первый русский сошел на берег далекого Индостана. Здесь он пробыл недолго и поплыл дальше, в Чаул. Отсюда, ведя жеребца под уздцы, Афанасий Никитин отправился в глубь Индии. Джунейр, Бидар (в Хайдерабаде), Шейх-аляуд-дин — один за другим проходят перед глазами русского путешественника города индуистской и мусульманской Индии. От своих друзей-индусов Никитин узнал о Цейлоне и Бирме, Индокитае и Китае. Много видел, узнал, запомнил и записал за три года, проведенные в Индии, русский тверской купец Афанасий Никитин.

Его любознательность неисчерпаема, его записи бесценны. Из его «Хождения за три моря» мы узнаем о климате разных стран (в Хорасане «варко, да ветер бывает», а в Гиляне «душно вельми, да жарище лихо») и о религии туземцев, о растительности и животном мире, об образе жизни и нравах жителей, о храме Будды в Паравате, о товарах, которые могут заинтересовать русских торговых людей, о путях и расстояниях между городами и странами. Его наблюдения точны, суждения верны, его записки беспристрастны, толковы, отличаются точностью и ясностью.

Его не ослепила роскошь двора султана в Бидаре, его сказочно великолепное шествие по улицам города со множеством слуг. Он видел, что «...сельские люди очень бедны, а бояре богаты и роскошны; носят их на серебряных носилках», что кастовое различие повергает сотни тысяч людей в нищету и бесправие, позор и унижение.

Не могла прельстить его и экзотика тропических стран, хоть и богата и красива была природа этих мест. Но, отдавая ей должное, Афанасий Никитин с тоской вспоминал о своей родной Руси: «Да сохранит Бог землю Русскую! Боже, сохрани ее! В сем мире нет подобной ей земли! Некоторые бояре Русской земли несправедливы и недобры, но да устроится Русская земля!»

И вот весной 1472 г. Афанасий Никитин собрался на родину. Он сел на «таву» и отправился в путь, заплатив за проезд два золотых. Бурей судно прибило к берегу Африки. Здесь их пытались задержать пираты, но Никитин и его товарищи по плаванию откупились от них. Через аравийский порт Москат Никитин приехал в Ормуз и оттуда в короткий срок добрался до Трапезунда, проехав весь Иран с юго-востока на северо-запад за одно лето. В Трапезунде он едва оправдался перед турецкими властями, заподозрившими его, прибывшего из владений Узун-Гасана, в каких-то злых намерениях. Наконец, он нашел судно и пересек «третье море» — Черное. Через Гурзуф Никитин прибыл в Кафу. Оттуда с русскими «гостями» он поехал на Русь, но родную Тверь он так и не увидел. По дороге, не доезжая Смоленска, Афанасий Никитин скончался. Его записки «гости» привезли в Москву и вручили дьяку Василию Мамыреву. Затем они были включены в летопись.

Так закончилось «хождение за три моря» Афанасия Никитина — русского путешественника, побывавшего в Индии почти за 30 лет до того, как у берегов Индии бросили якорь португальские корабли Васко да Гама.

Далеко на восток пробирались русские люди. Ездили русские князья, в XIII — начале XIV в. посещавшие по приказу хана далекий Каракорум, где в те времена находилась ставка монгольского императора; путешествовали русские купцы, пробиравшиеся на восток по своей инициативе, таких предприимчивых русских купцов видели в XV в. в Иране, Самарканде, Индии; волею хана переселялись на восток русские воины и искусные ремесленники.

По китайской летописи Юань Пи Ши, в XIV в. русские поселения лежали у самой столицы Китая Камбалу (Ханбалыка), современного Пекина. Искусные русские охотники и рыбаки поставляли дичь и рыбу к богдыханскому двору. Здесь еще в 30-х годах XIV в. находилось большое поселение русских воинов.

Таким образом, русские люди, побывавшие в XIV—XV вв. в Китае и Индии, опередили открытие этих стран Востока португальцами, испанцами, голландцами и англичанами, уступив пальму первенства только знаменитому Марко Поло.

Русские люди издавна, еще во времена Киевской Руси, постоянно ездили по торговым и посольским делам в страны Западной Европы. После татаро-монгольского нашествия эти связи несколько ослабели, но отнюдь не были прерваны. В XV в. они не только возобновились, но и значительно расширились.

В 1439 г. русская делегация через Германию едет в Италию на знаменитый Флорентийский собор. Это путешествие описано суздальским монахом Симеоном. Им описаны Дерпт, Любек, Люнебург, Аугсбург, Нюренберг, Флоренция, Венеция. В 1475 г. ездил в Венецию посол Толбузин, оставивший нам свои путевые заметки и описавший поразивший его город.

В эти же годы Федор Курицын посещает Венгрию.

В 1494 г. русские послы Дмитрий Зайцев и Дмитрий Грек, отправленные Иваном III к датскому королю, не смогли вернуться обратно на Русь через Колывань (Таллинн) и «прошли на Двину около Свейского королевства и около Мурманского носа морем окианом, мимо Соловецкий монастырь».

Это было первое плавание из стран Западной Европы в Белое море, на Русь, вдоль берегов Кольского полуострова. Русские послы Дмитрий Зайцев и Дмитрий Грек своим плаванием предвосхитили «открытия» Ченслера, Виллоуби, Баренца.

В 1496 г. Григорий Истома, посольский толмач, по свидетельству Герберштейна — «человек дельный и знающий латинский язык», по повелению Ивана III едет послом к Иоанну, королю датскому. Ввиду осложнения международной обстановки и враждебности Швеции Григорий Истома выбрал путь не по Балтийскому морю, а по Ледовитому океану. Он вышел на своих судах из устья Северной Двины и, идя берегом вдоль Мурмана, прошел русскую Лапландию, обошел «Каянскую землю», подвластную шведскому королю, Вардегуз, построенный норвежцами северо-западнее Рыбачьего полуострова, «Дикую Лопь» и Тронгейм. Тут лежали «смесные» (совместные) владения Руси и Норвегии, и очень интересно указание Григория Истомы, что государь московский имеет обыкновение взыскивать дань до самого Тронгейма.

Это было первое плавание вдоль Мурманского побережья из Руси в Западную Европу. Через некоторое время таким же путем, вдоль северной оконечности Европы, едет послом к императору в Испанию Василий Власов.

Выдающийся интерес представляют дипломатические поездки Дмитрия Герасимова. Дмитрий Герасимов родился в 1465 г. Получив образование в Ливонии, где он в совершенстве изучил немецкий и латинский языки, Дмитрий Герасимов принимал участие в переводческой и литературной деятельности таких образованных людей, как новгородский архиепископ Геннадий и Максим Грек. Дмитрий Герасимов известен как выдающийся дипломат. В качестве толмача русских посольств он побывал в Италии, Германии, Дании, Норвегии, Швеции. Он трижды огибал северную оконечность Европы, плывя вдоль Мурманского побережья Кольского полуострова в Норвегию и Данию.

Роль русских людей в открытии путей на Север и в освоении Севера чрезвычайно велика. В давние времена вышла к берегам Белого моря новгородская и «низовская» вольница. Уже в XI в. ходили в Югру и к Железным Воротам (Карским Воротам). Новгородские летописи рассказывают о поездках на далекий Север.

В 1320 г. «Лука ходи на Мурманы», в 1349 г. «ходиша Новгородци и двиняне на Мурманы».

В XV—XVI вв. русские освоили побережья дальних северных морей. Здесь лежали Зимний, Летний, Терский (Тре), Поморский, Корельский и другие «берега». Плавания по Белому, Баренцову, Карскому морям стали обычными, привычными. Далеко на север пробирались русские люди. Задолго до Баренца, положившего начало «освоению» Шпицбергена, русские поморы плавали за зверем на далекий, заброшенный в Ледовитом океане Груланд, или Грумант, как называли они Шпицберген, подобно западноевропейским путешественникам и ученым путая Шпицберген с Гренландией, которая, как тогда считали, простиралась чуть ли не до Новой Земли.

Предание старинного рода поморов Старостиных, сотни лет промышлявших на «Груланде», говорит о том, что первые Старостины начали плавать на Шпицберген еще до основания Соловецкого монастыря, т. е. до 1435 г.

Отважные «груманлане», как позднее называли себя поморы, плававшие на Шпицберген, осваивали суровый остров, ставили зимовья, хоронили покойников, воздвигая на могилах кресты. Страшный океан не пугал их и хоть

«Грумант остров — от страшон
Весь горами обвышон,
Кругом льдами обнесен».
«Не те спины у груманланов,
Чтоб бояться Океана».5

Когда в конце XIV в. отошел от берегов Гренландии последний корабль, колонии датчан вследствие резкого изменения климата — длившегося сотни лет похолодания в Арктике — были обречены на медленное и мучительное вымирание.

Датский король Фридерик II пытался во что бы то ни стало связаться с отрезанными от всего мира ледяным барьером датскими колониями в Гренландии, о судьбе которых уже чуть ли не два столетия не было никаких известий. Король искал людей, которые могли бы найти путь в Ледовитом океане к трагически гибнувшим людям.

Из письма Фридерика II купцу Людвигу Мунку мы узнаем, что последний разыскал в городе Мальмусе, как в те времена норвежцы называли русский город Колу, основанный на Кольском полуострове, невдалеке от современного Мурманска, русского корщика (кормщика, штурмана) Павла Нищеца (Никитича?), который плавал в Гренландию «ежегодно около Варфоломеева дня» и знал пути, ведущие к далеким островам Ледовитого океана. Фридерик II просил Людвига Мунка связаться с русским корщиком, который и должен был взять на себя организацию этой трудной и опасной экспедиции.

Так плавали на Грумант отважные русские «груманланы», и «открывавшие» далекий Шпицберген голландские и английские моряки и китобои с удивлением находили в этом краю, где, как им казалось, до них не ступала нога человека, развалины русских изб на покинутых становищах и сиротливо стоящие среди угрюмых скал деревянные кресты.

Русским поморам человечество обязано знанию и освоению европейского побережья Ледовитого океана и омывающих его морей. Смелые русские поморы заселяли «край непуганых птиц». «Бежали парусом» на Новую Землю, «ходили» морем на Печору, открывали полуостров Канин и острова Колгуев и Вайгач.

Вслед за промышлёнами» шли на северо-восток, в Сибирь (в «Себур», как назвала Сибирь первая европейская Каталонская карта, упоминающая о Сибири) московские ратные люди и воеводы. В 1483 г. ходили в Сибирскую землю Федор Курбский, Черный и Салтык Травин. Доходили до Тюмени, до Иртыша.

В конце XV (1499 г.) и начале XVI в. (1501 г.) Петр Федорович Ушатый с «детьми боярскими вологжанами» прошел в Западную Сибирь через Камень (Уральский хребет), определив его высочайшую точку и направление («от моря до моря») — с севера на юг, а не с запада на восток, как предполагали древние и средневековые авторы, указывая на направление Гиперборейских гор (Уральского хребта). В этих великих географических открытиях русским помогали коми-зыряне и югра — ханты и манси.

Но особенно быстро русские осваивали европейский Север. К концу XVI в. Мурман у Рыбачьего полуострова был густо заселен и отдельные поселки поморов по размерам напоминали города. К этому времени в море выходило около 7500 русских судов с командами, насчитывающими 30 000 поморов. При этом поморы Русского Севера совсем не были жалкими изгнанниками, терпевшими нужду и лишения. Англичанин Стивен Барро, плававший в Белом море в 1556 г., сообщает, что русские, встретив его корабль, подарили ему пшеничный хлеб, калачи, превосходную пшеничную муку, гусей, сушеную рыбу, бочки водки, меда, пива и т. п. Все русские были прекрасно одеты, выглядели бодро, весело. Они были очень предприимчивы, смелы и отличались большими познаниями в мореходстве.

Стивен Барро отмечает, что «русские (речь идет о поморах. — В.М.) были смелыми и хорошими мореходами, и суда их шли быстрее английских».

С севером Европы, с Северо-Западной Азией, с далекими северными морями, с Сибирью англичан и голландцев, немцев и итальянцев познакомили отважные и предприимчивые, знающие свое опасное дело русские мореходы.

Первым человеком, в категорической форме утвердительно ответившим на вопрос, можно ли из Европы, плывя Ледовитым океаном, вдоль берегов Сибири, достигнуть Китая и Индии, и набросавшим карту великого Северного морского пути, был русский дипломат и путешественник Дмитрий Герасимов.

Это он, по свидетельству венецианца Батиста Рамузио, говорил о пути в Восточную Индию через Ледовитый океан аугсбургским ученым (1525—1526 гг.). Когда летом 1525 г. в Риме принимали посла Василия III Дмитрия Герасимова, папская курия проявила к «московиту» исключительный интерес.

Дмитрий Герасимов рассказывал о востоке Европы, о Севере и Сибири так много нового и интересного, что слушавший его Павел Иовий сразу же на основе своих записей бесед с Герасимовым написал книгу, которую немедленно издал. Книга Павла Иовия была очень популярна, несколько раз переиздавалась и переводилась на разные языки. Павлу Иовию Герасимов рассказал о безбрежном Ледовитом океане, держась правого берега которого можно добраться до Китая.

При этом Дмитрий Герасимов показывал какую-то карту, которую Павел Иовий использовал для своей книги, поручив составить копию с нее Баттисто Аньезе.

Виллоуби, Ченслер, Барро, Пит, Баренц, Герберштейн и другие путешественники XVI в. пользовались географическими сведениями русских людей. Один русский корщик, Гаврила, служил лоцманом Стивену Барро во время плавания его у берегов Кольского полуострова, а другой русский корщик, Лошак, хорошо знавший путь на Новую Землю и Обь, вел его судно по волнам Ледовитого океана. Стивен Барро отмечает их большую роль в своем плавании, их искусство, их доброжелательность и с большой теплотой вспоминает Лошака, Гаврилу, Федора и Кирилла. Герард Меркатор создавал свои карты в середине XVI в., пользуясь для обозначения Севера и Сибири сведениями, почерпнутыми от русских поморов. Сведения эти могли быть почерпнуты и со слов русских путешественников, мореходов и дипломатов, и из карт.

Географические карты русские начали составлять еще в конце XV в., когда впервые встречаются известия о том, как тот или иной дьяк реку или озеро «на луб начертил». При Василии III у нас имелись не только «списки», но и «чертежи» (карты) земель, рек и дорог Руси Литовской.

Этот интерес к окружающим Русь и далеким странам, столь характерный для русских людей конца XV—XVI в., обусловил то обстоятельство, что на Руси сравнительно рано узнали об Америке.

В 1530 г. Максим Грек писал об экспедиции Колумба, о Кубе, Молуккских островах (которые, кстати сказать, были открыты португальцами лишь в 1512 г.), а спустя 20—25 лет русские люди узнают подробности плавания Христофора Колумба и Америго Веспуччи («Веспуцея Шпанца»), причем Максим Грек писал и более научно, и более точно и серьезно, чем Мартин Бельский и переводные «Космографии» конца XVI в. Так русские люди XIV—XVI вв. своими смелыми путешествиями не только делали Русь вновь «слышимой и знаемой всеми концы земли», но и вносили бесценный вклад в географическую науку и знакомили народы Западной Европы и Азии с неизвестными им странами и морями.

В рассматриваемый нами период времени на Руси широко распространяется просвещение. Немало было на Руси «книжных людей». Среди них суздалец Дионисий (XIV в.), которого летопись характеризует как «мужа премудра, разумна, промышлена же и рассудна». Дионисий своей ученостью поверг в изумление константинопольских монахов. По его инициативе монахом Лаврентием была составлена знаменитая Лаврентьевская летопись. Его друг, нижегородец Павел Высоцкий, «книжен бысть вельми и философ велий» и в своем монастыре в Нижнем Новгороде время от времени проводил «зело» полезные «беседы», слушать которые собиралось немало монахов.

«Ученым» человеком был знаменитый московский митрополит Алексей. Большой образованностью отличался Иван Калита, что, правда, нельзя сказать о всех его потомках.

Появляются переводные сочинения по медицине, космографии, астрологии и т. п., в том числе знаменитый «Луцидариус» — своего рода энциклопедия. Русские люди изучали польский, немецкий, латинский, греческий, шведский и другие языки. Афанасий Никитин пишет и по-арабски, и по-персидски, и по-татарски (тюркски).

История сохранила нам имена многих любознательных и образованных людей XV — начала XVI в., таких как Тучков, Токмак, Сабуров, Шуйский, Карпов, Герасимов, Вассиан Рыло и много других. В отрывках, изречениях они знают Гомера и Пифагора, Платона и Аристотеля, Гезиода и Сократа, Эпикура и Плутарха, Фукидида и Исократа, Геродота и Пифагора, Демосфена и Ксенофонта и других ученых и писателей античности.

Это были люди разных политических взглядов. Так, например, боярин Федор Иванович Карпов, единомышленник Максима Грека, видный дипломат, в свое время принимавший послов крымских, ногайских, казанских, польских, посланцев императора и папы, был человеком «премудрейшим», «многим разумом украшенным». Его пытливый ум хотел вникнуть во все, его мучили противоречия и сомнения, он боялся, что отходит от «благочестия». Он увлекался астрологией, считая ее наукой всех наук, «гомеровым словом». «Аз же ныне изнемогаю умом, в глубину впад сомнения», — писал он Максиму Греку. Его произведения полны скорби и пессимизма, он вслед за евангелистом Иоанном утверждает, что «весь мир во зле лежит», его взоры обращены к прошлому.

И полная ему противоположность — послания Филофея, Иосифа Волоцкого, полные энергии, оптимизма, отражающие идеологию складывающегося самодержавия.

Таким же «книжным» человеком нового склада, патриотом, политическим деятелем, стремившимся разобраться в новой государственной системе и теоретически ее обосновать, был Михаил Григорьевич Мисюрь-Мунехин, дьяк Василия III, первый великокняжеский дьяк во Пскове. Его друзьями были Дмитрий Герасимов, Николай Немчин (Николай Булев), Филофей, к которому он обращался, прося разрешить сомнения, и, судя по ответу Филофея, пытливый ум дьяка далек был от того, чтобы объяснить все «Божиим промыслом».

Нельзя думать, что на Руси «книжные» люди насчитывались единицами. Судя по подсчетам подписей на документах, в начале XVI в. на Русском Севере до 80% населения были обучены грамоте, среди дворян и детей боярских Подмосковья было свыше 65% грамотных, среди посадских процент грамотных доходил до 25—30. Таким числом грамотных людей не могли похвастаться многие европейские страны. Конечно, эти цифры не характерны для других областей Руси и других слоев населения.

Высокая грамотность была обусловлена наличием на Руси множества «учительных людей».

«Книжные» училища, где обучали детей и юношей «учительные людские повестники», были широко распространены на Руси. Имелись они и в больших городах в центре Руси, и на окраинах, на Севере. Так, у деревенских «учительных людей» в Обонежье обучались Зосима Соловецкий, Александр Свирский. В деревне у Белого моря учился грамоте Антоний Сийский. В миниатюре иллюстрированного («лицевого») жития Сергия Радонежского изображена комната, где на нескольких лавках сидит одиннадцать учеников. Учили «писати и пети, и чести учили» «мирские дьяки» и духовные лица.

Обучали грамоте, читали Часослов, Псалтирь, Апостол. Были даже попытки создания училищ различных ступеней — читал своего рода лекции (проводил «беседы») Павел Высоцкий, учился для лучшего «наказания», будучи уже грамотным, у дьяка «разумна и искусна» Александр Ошевенский (XV в.). Создавались монастырские библиотеки. В конце XV в. монах Досифей положил начало библиотеке Соловецкого монастыря. Большие собрания книг скопились в результате деятельности «книжных» монахов в Новгородском Софийском соборе, в монастырях Троице-Сергиевском, Волоколамском, Чудовском, Кирилло-Белозерском и других. Библиотека Василия III привела в изумление Максима Грека; ни в Греции, ни в Италии он не видел ничего подобного. Здесь хранились подлинные сочинения Тита Ливия, Цицерона, Юлия Цезаря, Соллюстия, Светония, Аристофана, Полибия, своды римских и византийских законов и т. п. «Списывали» книги и заставляли это делать своих учеников-монахов Сергий Радонежский, Кирилл Белозерский, Стефан Пермский, Иосиф Волоцкий, Кирилл Комельский.

Особенно славились «книгописцы» Троице-Сергиевского монастыря. Вот почему Стоглавый Собор 1553 г. отмечал, что «...прежде сего училища бывали в Российском царствии в Москве и в Великом Новгороде, и по иным градам многие грамоте, писати и пети, и чести учили, потому тогда и грамоте гораздых было много, но писцы и певцы славны были по всей земле и до днесь».

Мы не знаем, почему незадолго до Собора оскудела Русь училищами (быть может, это было во время «боярского правления», в малолетство Ивана Грозного), но когда архиепископ новгородский Геннадий (конец XV в.) просил митрополита возбудить ходатайство перед великим князем об учреждении училищ, где бы обучали всему «накрепко», он это делал не в силу того, что новгородцы были неграмотны, а потому, что много новгородских «книжных» и «учительных людей» пошло за «еретиками» — жидовствующими, а ему были нужны не просто грамотные, а прежде всего «верные» люди.

Как и во все времена, создателем и творцом яркой и самобытной русской культуры явился народ. Нещадно эксплуатируемый и угнетаемый князьями, боярами и дворянами простой люд «градов» и «весей» своим титаническим трудом создал родную культуру, а в годины вражеских нашествий грудью вставал на ее защиту. Своими достижениями в области зодчества и ремесла, мореходства и промыслов, искусства и литературы, своими познаниями в географии и лекарственной ботанике, строительной механике и химии Русь обязана многим оставшимся не известными по имени талантливым русским людям, вложившим свои знания, опыт и труд в создание национальной культуры.

Простые русские люди любили и ценили книгу. Достаточно привести в качестве примера ту заботу о книгах, которую проявили москвичи, когда Тохтамыш подошел к городу. Они прежде всего старались спасти книги. Но кроме «книжной» существовала и другая наука — бесписьменная народная наука, опыт поколений. Русские люди знали, где искать руду и грунтовые воды, как «бежать парусом» и ориентироваться по звездам, как лечить себя, скот, когда производить земледельческие работы, какой ожидать погоды, как строить избы и возводить величественные здания.

Опыт и навык дровосеков и каменщиков, зодчих и земледельцев, охотников и воинов, поморов и купцов, накапливаемый десятилетиями, веками, приводил к приобретению новых познаний, к расширению кругозора русских людей, к появлению новых воззрений на окружающую их живую и мертвую природу, к тяге к книге, к знанию, к попыткам осмыслить накопленные знания, объяснить их теоретически. Именно такое отношение к собственному опыту, мыслям, обобщениям обогащало русский народ, порождало ряд практических познаний, способствовало появлению искусных кузнецов и строителей, ювелиров и пушкарей, замечательных пахарей, осваивавших и леса, и степи, смелых мореходов, опытных лекарей.

Химия солеваров и красильщиков, физика и механика строителей и лесорубов, метеорология и астрономия поморов и «промышленных людей», география и языкознание «гостей», послов и все тех же поморов, геология первых «рудознатцев» и баллистика «пушкарей» — все это было неоценимым вкладом простых русских людей в свою национальную и мировую культуру.

Велик был подвиг русского крестьянина, дошедшего со своей «сошкой кленовой» в поисках «мяхкой» и «вольной землицы» до Оби и Белого моря, до Перми и Югры.

В тяжелом труде, в великой борьбе с природой, с «лихими людьми», с «ворогами» вырабатывались трудолюбие, выносливость, стойкость, прославленная русская смекалка.

В духовной культуре Руси того времени нашли отражение социальные чаяния и протест народных масс. В своих сказках русские люди мечтали о ковре-самолете, сапогах-скороходах, скатерти-самобранке, коньке-горбунке. В сказках и песнях проявлялся протест народа против социального зла. Народ тепло относился к беднякам, высмеивая богатых и злых бояр и князей. По селам ходили сказители, гусляры, скоморохи, воспевавшие далекую старину, предания старины глубокой, «края далекие» и славившие землю Русскую. Но «смеха бойся удалого скомороха» — говорили на Руси. Скоморохи высмеивали бояр и духовенство, бичевали отрицательные явления русской общественной жизни, социальное зло и неправду, продажность и взяточничество. В поисках правды простые люди русские уходили в «ереси» — стригольников и жидовствующих.

Но порою мало было на словах бороться с социальной несправедливостью, с классовым гнетом, закабалением. Не помогало это. Переполнялась чаша терпения народа и поднимали «встань» люди «черные», «мизинные», меншие» в городах, поднималось и крестьянство.

В эпоху образования, укрепления и расширения Русского государства русский народ совершил огромную, отражавшую собой народный гений работу по освоению богатств природы, по овладению ею. Это было время, когда накапливались, как в огромном аккумуляторе, творческие силы и научные возможности русского народа, для того чтобы спустя столетия создать русскую культуру Ломоносова и Татищева, Кулибина и Ползунова, Кантемира и Тредиаковского, Левицкого и Боровиковского, Академии наук и университетов.

Примечания

1. В.И. Ленин. Национальный вопрос: (Тезисы по памяти) // Ленинский сборник. Т. XXX. С. 62.

2. Приветствие И.В. Сталина // Правда. 1947, 7 сентября.

3. Триптих, панагиар, потир — церковная утварь.

4. В православной церкви скульптурные произведения запрещались.

5. Из старинных песен поморов — «груманланов».

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика