Александр Невский
 

Глава I. О происхождении славян

«Во мнозех же временах сели суть Словены по Дунаеви, где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска. И о тех Словен разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше, на котором месте».1

Так повествует о прародине славян и о расселении славянских племен древнерусский летописец. Старинные смутные предания, передававшиеся из уст в уста, а быть может, и документальные материалы, говорящие о давнем жительстве славян по Дунаю, заставили летописца усматривать в дунайских землях прародину славян. С тех пор как были написаны эти строки летописи, прошло много столетий. Вопрос о происхождении славян интересовал средневековых хронистов и летописцев, византийских, римских и германских историков, географов, политических деятелей, католических и православных монахов, арабских и персидских путешественников, слагателей скандинавских саг и анонимных авторов древнееврейских источников.

Могущественный и многочисленный славянский народ с оружием в руках, под звон мечей и пение стрел, вышедший могучей поступью на арену мировой истории и распростерший владения свои на огромное пространство от лазоревых вод Адриатики и прибрежных скал Эгейского моря до дремучих лесов верховьев Оки и Днепра, от покрытых туманом берегов Балтики и залабских лесов и полей, от прозрачных озер и холодных скал Карелии до залитых солнцем черноморских степей, не мог не приковать к себе внимание Запада и Востока.

И если заброшенными где-то далеко на севере «венедами» державный Рим только интересовался, то могучий натиск славян заставил византийских и западноевропейских писателей VI—VII вв. с тревогой искать ответа на вопрос: откуда взялись эти высокие, русоволосые, сильные и воинственные варвары, с копьями, мечами и луками со стрелами покорившие целые страны, гоня перед собой прославленные войска «ромеев», и как с ними бороться?

Этот натиск славян и продвижение их все дальше на юг и запад, когда славянские дружины дошли до Морен, Италии, Малой Азии, Африки и Испании то в качестве самостоятельного войска, то в качестве союзных и наемных отрядов, заставили историка готов Иордана констатировать, что «теперь по грехам нашим они свирепствуют повсюду», а императора Константина Багрянородного с грустью заметить, что «вся страна» (Византия) ославянилась.2

Современники этой эпохи «бури и натиска» славянства оставили нам свои труды. Неясные отрывочные сведения о славянах, домыслы, пересказы, записи со слов очевидцев, собственные впечатления, попытки по-своему осмыслить разные легенды, предания и сообщения — вот что представляют собой произведения античных, греко-римских, византийских, западноевропейских и восточных писателей I—VII вв. Скудны сообщаемые ими сведения, темна и неясна древнейшая история народов славянских, но тем ценнее каждый незначительный эпизод ее, запечатленный в труде древнего автора, каждая особенность славянской жизни, быта, культуры, отразившаяся в письменном источнике, каждый заржавленный изломанный серп, полуистлевший кусок ткани, простенькое украшение, добытое трудом археолога, тем ценнее следы древних славянских языков, обнаруженные кропотливой работой лингвиста в современной речи, в топонимике, в надписях, в произведениях далеких, давно прошедших веков.

В эпоху славянских войн и походов, вторжений и завоеваний, передвижений и переселений о славянах говорили и в Византии, пышной, великолепной, блестящей Византии, наследнике и преемнике Рима, и в полуразрушенном варварами и ими же варваризированном «вечном городе» Риме, в монастырях, замках и городах пестрой и многоплеменной, полуварварской-полуфеодальной Западной Европы, напуганной появлением славян у Фульского монастыря, в лесах Тюрингии, в прирейнских землях, и в городах мусульманского Востока, в Закавказье, в Малой и Средней Азии, где ученые арабские географы, путешественники, поэты и купцы повествовали о «сакалибах» и «русах», совершавших отважные походы на города Закавказья, пробиравшихся со своими товарами и на Каму, и в далекий Багдад.

Не оставили воспоминаний о первых страницах своей истории лишь сами славяне, храбрый и мужественный, великий и трудолюбивый славянский народ. В годы славянских завоеваний они еще не знали письменности, не могли записать даже те полулегендарные сказания о начале славянского народа, которые передавались из уст в уста. По туманным, сказочным преданиям восстанавливали начальные страницы истории своих народов славянские летописцы и хронисты, наивными домыслами и собственной фантазией искажая и приукрашивая то немногое, что им было известно. И недалеко ушли от них первые историки славянства XVI—XVII вв., повторявшие и развивающие фантастические рассказы своих предшественников. Да и можно ли предъявлять требования к тем, кто писал во времена, когда историческая наука еще находилась в младенческом состоянии!

Лишь конец XVIII и начало XIX вв. можно назвать временем, когда вопрос о славянстве был поставлен на научную основу. Это было время создания и развития индоевропейской теории, наложившей отпечаток и определившей в значительной степени дальнейшее развитие не только лингвистики, но и истории, археологии, этнографии и антропологии. И немало прошло времени с той поры, пока наконец передовые ученые, занимавшиеся разными областями общественных наук, не начали освобождаться от индоевропейского пленения и высказывать новые, свежие мысли. Я не собираюсь отрицать той роли, которую сыграла индоевропейская теория, в частности в области изучения и классификации языков, не собираюсь оспаривать целый ряд ее весьма серьезных и неоспоримых достижений, но должен отметить, что современная наука о языке, современные история, археология и другие сопредельные области знаний уже во многом опередили ее и ушли вперед.

Ушел далеко вперед и вопрос о происхождении славян. Мы не будем выводить их из предгорий Кавказа или степей Средней Азии или заставлять совершать фантастические передвижения по Европе. Уже давно начали раздаваться голоса об автохтонности славян в Европе, и в частности, на тех местах, которые и поныне занимают некоторые славянские народы. Высказывавшие эти суждения лингвисты и историки, археологи и антропологи с большой убедительностью анализировали всевозможного рода источники, и постепенно новая точка зрения стала завоевывать все большее и большее число сторонников.

Так, например, Забелин в своей «Истории русской жизни» высказывает взгляды, значительно отличающиеся от теорий тех историков, для которых история народов — сплошной калейдоскоп непрерывных передвижений, переселений, истреблений, вытеснений одной народности другой в пределах определенной области. Он писал: «Уступая, однако, здравому смыслу, историки-исследователи, для более здравых объяснений этого передвижения народов, выработали сокращенные, но почти у всех одинаковые рассуждения, вроде следующих: "Вероятно, остатки скифов были потом вскоре частью истреблены сарматами, частью прогнаны назад в Азию, частью же, наконец, совершенно сошлись с сарматами". Исчезло в писании имя Роксалан — "можно догадаться, что одних из них истребили готы, а других гунны, а что осталось то того, то поспешило соединиться с родичами своими аланами. Аланы северные, когда исчезли и куда девались, неизвестно, а южные ушли за гуннами или на Кавказ" и т. д. Так всегда очищается место для появившегося вновь народного имени, когда исчезает из истории старое имя. Известно, что в XVI и XVII столетиях Русь в Западной Европе стала называться Московией, а русские — московитами. Явился, следовательно, новый народ — москвичи, а Русь внезапно исчезла, оставив небольшой след только в юго-западном углу страны, у Карпатских гор. Если бы это произошло за десять веков назад, не в XVI, а в VI или V в., откуда так мало сохранилось свидетельств, то исследователи имен, конечно, объяснили бы исчезновение Руси теми же самыми словами, как объясняли исчезновение скифов».3

Я позволил себе привести такую длинную цитату только потому, что в ней отражена глубокая по содержанию и оригинальная по форме мысль, с которой трудно не согласиться.

Правда, восстав против теории сплошных переселений, все и вся объясняющих в истории народов, Забелин оказался способным только на то, чтобы огульно отнести все племена глубокой древности к славянам, совершив таким образом не менее грубую ошибку, нежели его противники. Приблизительно на той же позиции стоял и Иловайский в своих «Разысканиях о начале Руси».

Заслугой обоих историков, несмотря на ненаучность многих их выводов, натянутость доказательств и фантастичность теорий, является то, что они одними из первых выступили против миграционной теории.

Говоря о переселении народов, трудно отказать себе в удовольствии привести одно яркое и красочное место из популярной брошюры академика А.Н. Толстого «Откуда пошла русская земля».

«Движение народных масс подобно морским волнам — кажется, что они бегут издалека и разбиваются о берег, но вода неподвижна, лишь одна волна вызывает взлет и падение другой. Так и народы в своей массе обычно неподвижны, за редким исключением; проносятся тысячелетия над страной, проходят отряды завоевателей, меняются экономические условия, общественные отношения, племена смешиваются с племенами, изменяется самый язык, но основная масса народа остается верной своей родине».

Вытекает ли из этого, что современная советская наука должна отрицать переселения, передвижения, миграции и сводить все дело к трансформации, эволюции этноса, к «перевоплощению» одного народа в другой? Отнюдь нет. Термины «переселение племени», «передвижения племен и народов», даже так пугавший еще не так давно историков «школы» М.Н. Покровского термин «великое переселение народов» имеют такое же право на существование в науке, как и термины «автохтонность», «скрещение племен», «смешение этнических начал» и т. д. и т. п. Ведь совершенно ясно, что народы передвигались, переселялись, расселялись в различных направлениях в самые различные эпохи и не только на памяти письменной истории, но и в глубокой древности, когда, собственно, не было еще народов, а существовали лишь союзы племен, племена, родовые группы и первобытные орды. В исторические времена словенцы появились на берегах Адриатического моря, сербы и болгары — на Балканах, а русские — в Заволжье, на Урале, в Сибири и Средней Азии. Никто не вздумает утверждать, что словенцы являются потомками «скрещенных» с туземными автохтонными варварскими племенами Иллирии римлян, а русские в сибирской тайге и тундре — «перевоплотившимися» в русских палеоазиатами и тунгусо-маньчжурами. Так же точно, как русские на Кавказе отнюдь не могут считаться продуктом «индоевропеизации» в результате дальнейшего развития производственных отношений, а следовательно, мышления и языка, населения с более архаической «яфетической» речью.

Мы знаем примеры и более древних переселений. Никто теперь не станет отрицать, что Америка заселена выходцами из Азии и, быть может, частично из Океании. Нам известно, что малайцы появились на Мадагаскаре не в результате перевоплощения автохтонов, а океанских переселений этого отважного народа мореходов. Можно считать установленным заселение Океании в более позднее время народами иного, по-видимому полинезийского, происхождения, вытеснившими древних негроидов Океании, создавших высокую культуру. Мы знаем, как Центральная Азия — инкубатор народов — выбрасывала волны кочевников-гуннов, тюрок, монголов, доходивших почти до Атлантического океана и создававших новые этнические массивы на территории Европы, как те же процессы отодвигали окраинное население Азии на восток, на острова Океании и привели меланезийцев на остров Пасхи (Рапа-Нуи). Нам известно, что в эпоху, очень отдаленную от нас, человек заселил Австралию и Тасманию. Мы можем проследить передвижения племен на огромном пространстве «Черного материка» (Африки), приведшие к тому, что одни племена были загнаны завоевателями в нездоровые дебри тропических лесов Центральной Африки (пигмеи: акка-акка и др.), а другие ушли в безводную и мертвую пустыню Калахари (бушмены). Нам известно, что население европеоидного типа несколько тысячелетий тому назад обитало в Средней Азии и Сибири и заходило далеко на восток, туда, где спустя некоторое время жили лишь монголоиды. Нам теперь известны пути и примерно время проникновения монголоидов в Европу, в начале на север, а затем и на юг ее. Мы знаем, как заселял человек эпохи палеолита и неолита материк Европы и частично Азии. Мы знаем, как передвигались на юг, в Иран и Индию, «арии» — предки иранцев и индусов.4 Я не считаю необходимым отрицать даже передвижения европеоидов с индоевропейской речью из Азии в Европу в разное время и в разной форме, пример чему мы можем усмотреть в несомненном передвижении из Средней Азии каких-то скифских кочевых племен в причерноморские степи.

Таким образом, нет никакой необходимости в отрицании переселений и передвижений племен и народов, расхождений и схождений языков и культур. «Переселение народа» — не жупел, которым можно пугать.

Несмотря на это, мы все же прежде всего будем искать древнюю прародину славян (я позволю себе употребить этот термин, понимая под ним древнейшую территорию основного очага славянского этногенеза, как он намечается по памятникам материальной культуры, данным языка, топонимике и отрывочным сведениям письменных источников, дошедшим до нас от того времени, когда впервые можно говорить о праславянах или протославянах), и искать ее именно в тех местах, где застают славян первые исторические сведения о них.

Н.Я. Марр замечает:

«В формации славянина, конкретного русского, как, впрочем, по всей видимости, и финнов, действительное историческое население должно учитываться не как источник влияния, а творческая материальная сила формирования...».5

Древнейшее население Европы в процессе общественного развития, передвижений и скрещений, в процессе эволюции быта, мышления и языка выковывает и формирует, эволюционируя, впитывая в себя пришлые элементы и выделяя из своей среды племена и группы, в определенное время покидающие свои насиженные места, для того чтобы включиться в этно- и глоттогонический процесс в другом месте, с другими, ранее с ними не связанными племенами, этнические объединения более поздних времен и принимает участие в формировании и славянства, и финнов, и литовцев, и угорских и тюркских народов. Ибо нет и не может быть «расово чистых» народов, нет и не может быть совпадения рас и языков, нет и не может быть «этнически чистых» племен, народностей и наций.

И в формировании современного славянства приняло участие множество племен глубокой древности; тех, кого уже знают древние греческие и римские историки и географы, и тех, которые сошли со сцены еще до того, как варварская Средняя и Восточная Европа стала известной писателям древности.

На первый взгляд, отнесения ряда племен к непосредственным предкам славян кажется натянутым, но «что понимать под племенем? Тварей одного вида, зоологический тип с врожденными ab ovo племенными особенностями, как у племенных коней, племенных коров? Мы таких человеческих племен не знаем, когда дело касается языка».6

А язык — основа народности, добавим мы от себя. Подобно тому как «нынешняя итальянская нация образовалась из римлян, германцев, этрусков, греков, арабов и т. д. Французская нация сложилась из галлов, римлян, бриттов, германцев и т. д. То же самое нужно сказать и об англичанах, немцах и прочих, сложившихся в нации из людей различных рас и племен»,7 так и в гораздо более древние времена более обширные группы племен — германцы, славяне и другие — впитали в себя и ассимилировали десятки и сотни мелких племен, как протогерманских, протославянских, так и ставших германцами и славянами в силу включения их в очаги германского и славянского этногенеза в результате экономических, политических и культурных связей, ибо «когда говорят о конкретном племени (а не об отвлеченном племени-примитиве), то это определенное скрещение ряда племен...».8

Основная линия этногенеза идет от дробности к единству, не к расчленению единого пранарода с определенными ab ovo сложившимися антропологическими и языковыми устойчивыми и неизменяющимися особенностями, а к объединению этнических, слабо связанных между собой образований в великие семьи народов. Это отнюдь не исключает того, что сближение происходит и в отдаленные, и в более близкие нам времена чаще всего между племенами, близкими друг другу по образу жизни, уровню общественного развития, быту, языку, культуре, что имеют место расчленения, расхождения, разъединения, выключения племен, их частей или групп племен из этногонического процесса, их переселения и передвижения, колоризация ими других племен или ассимиляция, все новые и новые дробления, перемещения и скрещивания.

Целые народы меняют свой язык на язык пришельцев (так, русскими по языку стали меря, весь, мурома, голядь, племена восточно-финского и литовского происхождения) или начинают говорить на языке аборигенов края (так, тюрко-яфетиды, болгары из орд Аспаруха, стали славянами). Старые этнические термины обозначают новые народности, а новые наименования обозначают потомков автохтонного населения. Меняется антропологический тип, и в основном длинноголовое население полей погребальных урн и раннеславянских курганов сменяется круглоголовым населением великокняжеских, киевских времен. И каждое современное этническое образование является продуктом чрезвычайно сложного процесса схождения и слияния, дробления и распада, перерождений и переселений, скрещений и трансформаций разнообразных этнических, т. е. языковых, расовых и культурных элементов. Из этих позиций мы и исходим, приступая к вопросу о происхождении славян.

Не только в глухих болотистых лесах Немана, у побережья туманной Балтики, не только на северных склонах Карпатских гор родился и вышел на арену мировой истории великий народ славянский. Его колыбелью была несравненно более обширная территория, а временем начала его формирования была не эпоха Плиния, Тацита и Птоломея, а гораздо более отдаленные века, времена бронзы и даже позднего неолита.

Уже за 3000 лет до н. э. племена неолитической Европы делились на охотничье-рыболовческие и земледельческие. Первые населяют почти всю лесную полосу Восточной Европы до Подесенья, северной части Среднего Поднепровья, левобережной Припяти и Немана. Следом их обитания являются поселения с так называемой «ямочно-гребенчатой керамикой». Вторые занимают обширные пространства от Франции до Днестра, Среднего Днепра и Дуная. В это время племена неолита от Атлантики до Днепра переходят от собирательства к земледелию и начинают осваивать не заросшие лесом лёссовые и черноземные пространства. Складывается «культура ленточной керамики». На востоке этой территории, в современных Югославии, Румынии, на Правобережной Украине и частично на Заднепровском Левобережье из однообразного этносубстрата создателей «культуры ленточной керамики», примитивных землевладельцев неолита, выделяются племена с высокой и своеобразной культурой. Этот юго-восточный вариант «культуры ленточной керамики» хорошо известен по памятникам «трипольской культуры». Здесь ранее, чем в других районах, появляется знаменитая «трипольская керамика», весьма совершенная и искусно раскрашенная, наземные постройки в виде больших длинных домов, первые изделия из меди и т. д.9 Создатели «трипольской культуры» занимались мотыжным земледелием так называемого «огороднического» типа, возделывая просо, пшеницу, ячмень. В раннетрипольское время примитивное мотыжное земледелие было ведущим. Земледелие сочеталось со скотоводством, носившим пастушеский характер, причем разводился главным образом крупный рогатый скот, и только позднее, в позднетрипольское время, наряду с рогатым скотом появилась недавно прирученная лошадь. Скот разводился только на подножном корму, и никаких заготовок сена не было. По мере необходимости и в момент опасности скот загонялся на площадь внутри поселения. Охота и рыбная ловля, особенно последняя, играли второстепенную роль.

Трипольцы были оседлым земледельческим населением. Их поселки располагались у воды, но при этом не всегда избирались берега больших рек, а зачастую трипольцы довольствовались небольшим ручейком, текущим по дну степного оврага. Это обстоятельство отчасти и обусловливало слабое развитие рыболовства. Оседлость трипольцев способствовала развитию гончарного искусства и созданию знаменитой расписной трипольской керамики.

Носители трипольской культуры вели первобытное коллективное хозяйство и жили матриархально-родовыми группами, общинами, состоявшими из отдельных брачных пар.

Позднетрипольские племена отходят от мотыжного земледелия. Усиливается значение скотоводства и охоты. Главным домашним животным вместо крупного рогатого скота становится лошадь. Вместе с ростом скотоводства наблюдается и естественный результат этого явления — большая подвижность населения. Время от времени в некоторых местах начинаются переходы с места на место. Ухудшается керамика. Исчезают большие дома и их место занимают семейные землянки. Поселения трипольцев этой поры уже определенно локализуются главным образом на низменных левых берегах степных и лесостепных рек. Наблюдается переход к патриархально-родовым отношениям. Появляются и распространяются первые украшения и орудия из меди и бронзы. Начинаются межплеменные войны. Возникают укрепленные поселения-городища.

Нам неизвестны племенные названия создателей трипольской культуры. Мы не можем вслед за обнаружившим трипольскую культуру В.В. Хвойко видеть в ее носителях «праславян» или «протославян», пронесших свое славянское ab ovo начало через тысячелетия, вплоть до времен образования Киевского государства; но не связывать эти земледельческие оседлые племена, к которым генетически восходит ряд племен Приднепровья, с позднейшими славянами также не представляется возможным. Несомненно, что создатели трипольской культуры приняли в какой-то мере участие в формировании славянства.10 Трипольская культура связывала население Приднепровья, с одной стороны, с западом, с Подунавьем, с протоиллирийцами, с племенами культуры «ленточной керамики», с другой — с Балканами, с протофракийцами, племенами культуры «крашеной керамики», со Средиземноморьем.

Несколько более высокое развитие культуры трипольцев, выделяющее их из числа других неолитических земледельческих племен, может быть объяснено влиянием со стороны цивилизаций Восточного Средиземноморья, так ярко сказывающимся на культуре древних фракийских племен. И прямые потоки трипольцев могли во многом отставать от своих предков, вступив в иную стадию развития и потеряв связи с культурами Восточного Средиземноморья, в частности — с крито-микенской культурой. Подобные явления частичного регресса имели место и позднее и, как это будет указано мной далее, даже в отношении приднепровского славянства. Ибо история представляет собой не непрерывное восхождение народов, а сложное переплетение прогресса и упадка, эволюции и революционных скачков, зигзагов и извилин, взлетов и падений.

Племена лесной полосы Восточной Европы создают культуру «ямочно-гребенчатой керамики» (3000—1000 лет до н. э.). Эта культура принадлежит рыбакам и охотникам, жившим родами, объединенными в племена, в поселениях, не знавших укреплений, причем зимой жильем служила землянка, а летом шалаш. Господствовали матриархальные отношения. Мне кажется, что большинство племен лесной полосы Восточной Европы в дальнейшей своей эволюции дало литовские и главным образом финно-угорские племена, но несомненно, что и племена культуры «ямочно-гребенчатой керамики», скрещиваясь и смешиваясь с земледельческими племенами, обитавшими от них к югу и западу, которых можно было бы назвать протославянами по преимуществу, также могут претендовать на славян как на своих потомков. В этом отношении представляет большой интерес разительное сходство керамики славянских городищ роменского типа, явно северного, задесенского, лесного происхождения, с ямочно-гребенчатой, что, быть может, говорит о генетических связях носителей обеих культур.11

К сожалению, нам неизвестен антропологический тип трипольцев. Слабо представлены антропологическими находками и создатели культуры «ямочно-гребенчатой керамики». В костных остатках последних встречаются как долихоцефалы европеоидного типа (коллекции Иностранцева), так и метисы европеоидно-монголоидного типа (Олений остров).

Это объясняется своеобразной формой погребения покойников, которые хоронились либо на поверхности земли, либо в домиках-ящиках, либо в ящиках или свитках из коры на помостах или деревьях («на старом дубе» или «вершине березы» мордовского эпоса), что имело место до недавней поры в Поволжье и в Сибири. Конечно, от таких погребений до наших времен не осталось ничего, и восстановить антропологический тип населения той далекой поры так же невозможно, как и попытаться из пепла раннеславянских урн и кострищ воссоздать облик сожженного на костре покойника.12 Конечно, можно предположить, что создатели культуры «ямочно-гребенчатой керамики» знали различные формы погребений.

Позднее, между 2500 и 1800 гг. до н. э. (датировка, конечно, неточная), к началу эпохи бронзы, на основе неолитических культур в Центральной Европе выделяется группа племен, создателей так называемой «шнуровой керамики» и могильных каменных ящиков (кист) с шаровидными амфорами. Она охватывает южную часть Среднего Приднепровья и частично Нижнее Приднепровье, побережье Черного моря до Днестра, Бессарабию, Буковину, Прикарпатье, течения Вислы, Одера, Эльбы, заэльбские земли и побережье Балтийского моря. Заходит она и дальше на восток. Культура «шнуровой керамики» создана была различными племенами (в том числе не земледельческими, а скотоводческими) и не является этнической особенностью. Об этом говорит наличие на территории распространения культуры «шнуровой керамики» различных погребальных обычаев.

Среди племен, населявших эту обширную область, были и племена, создавшие впоследствии так называемую «лужицкую культуру», хотя эта последняя генетически не увязывается с культурой «шнуровой керамики».

Можно считать установленным, что «лужицкая культура», охватывающая как раз те области от Эльбы и Верхнего Дуная до Среднего и Нижнего Поднепровья и от Балтики до Карпат и Черного моря, где в исторические времена выступает славянство, генетически связывается с уже бесспорно славянской культурой без какого бы то ни было разрыва. Важно отметить и то обстоятельство, что связывающая лужицкую с собственно раннеславянской культурой культура «полей погребальных урн», характеризуемая (особенно на юге) так называемыми «провинциально-римскими элементами», в первые века эры на востоке доходит до Среднего Приднепровья.13

Это подчеркивает общность этногонического процесса на огромной территории распространения «лужицкой культуры», являющейся одновременно областью расселения славянских племен первых письменных источников. Случайно ли это обстоятельство? Отнюдь нет.

Несомненным для нас является тот факт, что в эпоху позднего неолита и бронзы, на низшей стадии варварства, у ряда земледельческих племен, сохранивших следы древности зарождения у них земледелия и своей этнической близости в общности земледельческих терминов в своих языках, на огромной территории в Центральной и Восточной Европе начинают складываться общие черты.14

Нет никакого сомнения в том, что славянское единство развивалось на основе древней земледельческой культуры. Тщательный анализ земледельческих терминов во всех славянских языках дает возможность говорить об их удивительной близости, больше того — о тождестве, несмотря на огромные расстояния, отделявшие славянские народы один от другого. Так, например, термин «жито» от глагола «жить» существует во всех славянских языках в обозначении главного рода хлеба, бывшего основным продуктом питания, и обозначает рожь, ячмень, пшеницу, а у резян — даже кукурузу. Слово «обилие» означает богатство вообще и одновременно урожай хлеба, хлеб собранный, хлеб на корню и хлеб вообще. Слово «брашьно» («борошно») означает и имущество, и еду вообще, и, в частности, муку.

Приведенное свидетельствует о том, что у древних славян в эпоху их первоначальной близости земледелие играло решающую роль, так как термины, означающие богатство, имущество, даже самое жизнь, взяты из земледельческой терминологии и обозначают хлеб как главную пищу, имущество и средство к поддержанию жизни.

Кроме того, мы можем сделать вывод о древности земледелия и о тесной связи славянских племен между собой в период зарождения у них земледелия. На это указывает общность сельскохозяйственных терминов.

Названия целого ряда злаков, а также обозначение земледельческих орудий носят общеславянский характер — «пьшеница» (пшеница), «пьшено» (пшено), «овос» (овес), «зръно» (зерно), лен и др. Общеславянскими терминами являются «орати» (пахать), «сеять», «ратай» (пахарь), «нива», «семя», «ролья» (пашня), «ляда», «целина», «угор», «перелог», «бразда», соха, плуг, лемех, рало, борона, серп, коса, грабли, мотыга, лопата.

Такими же общеславянскими наименованиями являются яр, ярина, озимь, озимина, жатва, молотьба, млин (мельница), мука, сито, решето, сноп, сено, жернов (жорн).

Из области огородничества мы могли бы указать на такие общеславянские названия, как горох, сочевица, лук, чеснок, репа, хмель, мак, плевел, полоть.15

Сопоставляя термины земледельческого хозяйства с терминами, связанными с рыбной ловлей, характерными для славянских языков, и устанавливая их общность, мы приходим к выводу, что общих слов, относящихся к рыболовству, в славянских языках очень немного (окунь, осетр, угорь, лосось — причем последние два встречаются и в других европейских языках, — уда, невод мережа) и выступают они далеко не в таком всеобъемлющем значении, как слова земледельческой терминологии.

А это свидетельствует о том, что в период формирования славянских языков из пестрых племенных языков палеоевропейцев рыбная ловля не имела решающей роли и примат в хозяйственной деятельности принадлежал земледелию.

И в этой связи невольно вновь обращает на себя внимание слабое развитие рыбной ловли у земледельцев-трипольцев.

Все указанное свидетельствует о том, что славянские языки формировались в котле славянской этно- и глоттогонии в землях, население которых не было по преимуществу рыбаками. Бросаются в глаза в то же самое время рыболовческий характер занятий неолитических племен лесной полосы Восточной Европы, создателей культуры «ямочно-гребенчатой керамики», и незначительная роль рыбной ловли у оседлых земледельческих племен Триполья и их преемников, которые со своими поселениями даже не выходят на берега крупных рек. Это свидетельствует о земледельческом характере древних протославян, выкристаллизовавшихся из массы палеоевропейских племен в конце неолита. Позднее они, распространяя свое влияние и расселяясь на север и северо-восток, включили в свой состав и, ассимилируя, славянизировали одних потомков племен рыбаков неолита лесов Восточной Европы, создателей культуры «ямочно-гребенчатой керамики», тогда как другие потомки этих племен продолжали развиваться независимо или в очень слабой зависимости от славянства, оформляясь в восточно- и западнофинские племена, сохраняющие в своих языках некоторые общие со славянскими элементы, восходящие к речи праевропейцев времен легендарной, доисторической «чуди» былин и преданий.

О земледельческом характере хозяйства славян говорит и древнеславянский календарь, сохранившийся у украинцев, белорусов, поляков и других славянских народов.

В январе подрубают, секут деревья. Отсюда название месяца — сечень (січень, styczen). В следующем месяце они сохнут на корню. Этот месяц называется сухой (февраль). Затем сухостой рубят и сжигают, на корню, и деревья превращаются в золу. Этот месяц, соответствующий марту, носил название «березозол». Затем идут: кветень (апрель), когда травой покрываются луга и поля и наступает время цветения; червень (июнь), липень (июль), когда цветут липы и рои диких пчел усиленно собирают мед, добываемый в бортях; серпень (польское sierpien), или жнивень (август) — начало уборки урожая, когда основным орудием становится серп; вресень (польское wrzesien, т. е. сентябрь), когда начинают молотить (от «врещи» — молотить); наконец, жовтень — время, когда в золото одеваются лиственные леса; листопад (ноябрь) и грудень, или снежань (декабрь), когда замерзшая земля превращается в «грудки» (комья) и ровной пеленой ложится снег. Древний календарь славян не вызывает сомнений в том, что земледелие было основой хозяйственной жизни славян во времена седой древности.

Но он позволяет нам сделать и некоторые другие выводы. Во-первых, мы можем утверждать, что древнеславянское земледелие было подсечным и возникло не в степях, а в лесной и лесостепной полосах.

Во-вторых, совершенно очевидно, что областью славянского земледелия в весьма отдаленную от нас эпоху были не юг и не север Европы, а именно центральная лесная и лесостепная полосы, где в апреле буйно зеленеют луга, поля и нивы, где липа цветет в июне, где в августе убирают созревший хлеб, в сентябре молотят, в октябре желтеет листва, в ноябре падает лист и оголяются деревья, в декабре смерзается земля, еще не везде покрытая снегом, в январе начинаются трескучие морозы и звенят под ударами топора лесные исполины, в феврале еще «лютуют» морозы (украинское «лютый», польское «luty», т. е. «лютый»), а в марте готовят под пашню выжженный лес, где едва ли не преобладающим деревом была береза («березозол», «березень»). Это не дремучие хвойные леса далекого севера, не южная степь, а область смешанных и лиственных лесов, тянущаяся в центральной полосе Восточной и Средней Европы. Нам кажется, что общность земледельческих терминов в различных славянских языках, древний земледельческий календарь, соответствующий чередованию различных сельскохозяйственных работ, — явления очень древнего порядка, реликты давней эпохи. Именно в эту эпоху в Центральной и Восточной Европе зарождаются и развиваются культуры, распространенные там, где позднее появляются славянские племена, и эти культуры, близкие между собой, отличаются от соседних культур.

Итак, средой, в которой начинает устанавливаться этническая, т. е. языковая, бытовая и культурная общность, общность, которую можно именовать зарождением славянства, была среда земледельческих племен лесной и лесостепной полос Восточной и частично Центральной Европы.

Эта среда возникает на основе однородного типа хозяйства, быта, культуры. Но однородность хозяйства сама по себе еще не обусловливает этнической общности, и на основе земледелия на огромном пространстве от Атлантики и до днепровского Левобережья развилась разноликая культура многочисленных неолитических палеоевропейских племен.

Различные по хозяйственному укладу племена могут говорить на родственных языках (финны-суоми-земледельцы и охотники и оленеводы лопари-саамы, тюрки-кочевники и тюрки-земледельцы и т. п.), а народы, занимающиеся одним и тем же видом хозяйственной деятельности, говорят на различных языках.

Примеры подобного рода буквально бесчисленны. Племена неолита пестры и разнообразны. Они живут изолированно, каждое на своем пространстве, на своей земле, которую оно рассматривает как условие своего существования и охраняет от соседей, в которых чаще всего видит только врагов. Они говорят каждое на своем языке, придерживаются своих обычаев, хотя и сходных с обычаями соседей.

Только на определенной стадии племена начинают объединяться, и устанавливается этническая общность. Причина этого явления заключается в росте населения, все чаще и чаще происходящих мирных и военных столкновениях между различными племенами, в освоении человеком все большего и большего количества земель, что ставит племена в более тесное соприкосновение друг с другом. Для ведения совместных войн и охраны своих земель и имущества складываются союзы племен. В процессе этих войн пленных перестают убивать. Их берут в род, в племя, и они, естественно, передают победителям элементы своего языка и культуры. В процессе расселения, складывания военных союзов, столкновений, войн и торговли усиливается общение племен друг с другом и вместе с этим происходит языковое и культурное взаимопроникновение, ассимиляция.

Так представляется нам общий путь складывания крупных племенных образований, в основе которых лежит языковая общность или близость. И когда мы ставим вопрос о происхождении славян, мы, собственно говоря, допускаем ошибку, так как подобного рода постановка проблемы недопустима. Славянство в своих ab ovo корнях такое же древнее, как и человечество, и реставрируя гипотетических предков славян, мы дойдем до неандертальца. Поэтому на вопрос, когда же складывается славянство, мы должны прежде всего ответить вопросом: а о какой стадии формирования славянства будет идти речь?

Я считаю, что правомерным будет говорить о славянстве с той поры, когда можно будет констатировать наличие общности в быту и прежде всего — в языках группы племен, и эта общность будет роднить данную группу с историческим славянством. И это общее в своем первоначальном, исходном протославянском варианте (исходном, конечно, в смысле начально-славянском), в своих корнях, мы усматриваем уже в группе формирующихся и как-то отличающихся уже по особенностям хозяйственной деятельности, по культуре, быту, языку (что находит отражение в топонимике) поздненеолитических племен, которые мы можем назвать группой славянизирующихся племен, уже выделяющихся из пестрого массива древних праевропейцев.

Это — первая, доисторическая, дописьменная фаза формирования славянства.

Зарождается славянство. Из этого отнюдь не следует, что уже в эпоху позднего неолита славянские племена сформировались со всеми своими особенностями. «Это были пра- или протославяне, но еще не славяне».16

Какая-то часть этих протославянских, или праславянских, племен вышла из прародины — основного очага этногенеза и, попав под культурное и политическое влияние соседей, могла стать, например, германцами; с другой стороны, в состав славянства позднее могли войти племена, отличавшиеся в период неолита и бронзы своей культурой от праславянских племен.

Но основы этнической близости, заложенные еще в те времена, были столь прочными, что даже тогда, когда среднеднепровские праславяне попали в состав скифских племенных союзов, их этнические связи со своими западными сородичами не прервались, и их этнокультурная близость уже после распада скифской организации племен ярко проявляется в культуре «полей погребальных урн».

На курганы земледельческих племен скифов, так называемых «скифов-пахарей», живших, по Геродоту, в 10—11 днях пути от низовьев Днепра вверх по его течению, обратил внимание А.А. Спицын.17 Огромные скифские городища, датируемые главным образом VI—V вв. до н. э. (с III—II вв. до н. э. они уже не возводились), распространены на всей территории Среднего Поднепровья, в лесостепной полосе. Некогда в древности, в начале скифской поры, в лесостепной полосе не было укрепленных поселений, и остатки таких неукрепленных поселений земледельческого населения мы можем наблюдать в виде так называемых «зольников».18

Позднее, когда окончательно оформилось «первое крупное общественное разделение труда» и «пастушеские племена выделились из основной массы варваров», скотоводы отделились от земледельцев, кочевники — от оседлых, когда подвижные и воинственные кочевники начали непрерывные нападения на оседлые земледельческие племена, результатами которых был увод скота и рабов, грабеж и насилия, земледельцы принялись за постройку укрепленных городищ, возведение огромных, длинных (так называемых «Змиевых») валов и т. п.19 Так возникли громадные городища скифской поры: Пастерское, Бельское и др.

Они располагаются главным образом, как ранее располагались поселения трипольцев, на берегах небольших рек, у оврагов, на дне которых текли ручьи. Интересной особенностью городищ скифской поры является их тяготение к лесным массивам, служившим естественной защитой от враждебных степняков-кочевников. Даже на опушках лесных массивов мы почти не встречаем городищ. Большая площадь городищ, обнесенных валом и рвом, достигающая нескольких тысяч гектаров, представляет собой целый заселенный район с поселением из землянок, полуземлянок и наземных жилищ, с обработанными полями, площадкой для скота и т. д. У скифских земледельческих племен существовало плужное земледелие. Возделывались просо, пшеница, лук, чеснок, лен, конопля. Несмотря на господство земледелия, у скифских земледельческих племен большую роль играло скотоводство. Орудия труда изготовлялись из меди, бронзы, а позднее и из железа.

Скифские городища довольно многочисленны, и от Днестра и Припяти до Северного Донца их насчитывается более сотни. В какой же мере население городищ скифской поры, расположенных в лесостепной полосе Среднего Приднепровья, связано с позднейшим славянским населением этого края? Как показали раскопки ряда городищ скифской поры в Среднем Приднепровье, особенно на территории Киевщины, как то: Жарища, Матронинское), Великобудского и др., они были обитаемы со времен скифов и до периода расцвета Киевского государства. Вскрытая ими эволюция культуры земледельческого населения ведет от земледельческой скифской культуры к культуре «полей погребальных урн» времен готов, гуннов и антов, причем обе они генетически тесно связаны и последняя является дальнейшим развитием первой, затем к культуре VII—VIII—IX вв., за которой укрепился термин «раннеславянской», и, наконец, все это покрывается слоями культуры Киевской Руси XI—XII вв.

Не представляет исключения и сам Киев, на территории которого не раз находили скифо-сарматские, греческие и римские вещи: керамику, римские монеты, бронзовые и железные изделия и т. п., остатки культуры «полей погребальных урн» и, наконец, вещи «раннеславянской» поры, что свидетельствует, между прочим, о возникновении Киева как поселения еще в первых веках нашей эры, задолго до летописных Кия, Щека и Хорива.

Вещественные памятники, обнаруженные в разных слоях скифских городищ, свидетельствуют о преемственной связи славян (в хозяйстве, быту, обычаях, обрядах, в религиозных представлениях) с древнейшими обитателями этого края, а связи скифо-сарматских языков со славянскими показаны Н.Я. Марром.20

Недаром игравший большую роль в религии древних славян бог солнца (а это вполне понятно — земледельческий быт славян накладывал отпечаток на религиозные верования) у восточных славян днепровского Левобережья носил название «Хорс», созвучное иранскому «Хуршид», что означает солнце. Не случайно народное искусство Руси XI—XIII вв. (терракоты, «черпала», вышивки с мотивом богини) продолжает традиции скифо-сарматского искусства, а славянский идол Святовита, найденный на реке Збруч, аналогичен каменной бабе скифской поры с Нижнего Днепра и т. п. Если мы попытаемся восстановить этнографический тип скифа по описаниям и изображениям древних греков, то и тут мы должны указать на большое сходство определенной скифской этнической группы с позднейшим славянством. И связующим звеном, сближающим тип скифской поры с русским типом XI—XIII вв., а через последнего — с этнографическим русским XVIII—XIX вв., являются изображение мужчин на фибулах и мужские литые фигурки VI—VII вв. антской эпохи, найденные в Киевщине. На протяжении тысячелетий — один и тот же антропологический тип с рядом общих черт в одежде, оружии и т. д. В облике скифа, в облике анта выступает русский тип.

Понятно, почему мы считаем возможным говорить о том, что в формировании приднепровского славянства приняло участие и земледельческое скифское население I тысячелетия до н. э. Однако этого недостаточно, и мы вправе поставить вопрос о роли скифского периода в истории формирования славянства. Она очень велика.

Мы не можем не признать в скифских земледельческих племенах протославян.

Но этого мало. Дело в том, что в скифские времена складывались обширные племенные союзы оседлых земледельческих племен. Целью этих союзов являлась оборона от подвижных и сильных, воинственных и алчных кочевников. Только наличием таких крупных межплеменных образований может быть объяснено создание в лесостепи целой мощной укрепленной линии, состоящей из городищ и длинных земляных валов, относящихся к скифской поре. Эти тянущиеся на сотни километров укрепленные поселения и валы могли быть воздвигнуты только трудом многих тысяч людей, что предполагает наличие племенных союзов, так как отдельные племена не были в состоянии создавать такие сооружения.

В процессе длительной многовековой борьбы оседлых земледельческих скифских племен с кочевниками, в процессе их объединений складывалась языковая, культурная и бытовая общность. Она охватывала обширную территорию, выходящую за пределы Среднего Приднепровья.

Славянство вступало в первую историческую фазу своего формирования.

Отсюда, из глубины скифского мира, берут свое начало русско-скифские связи, так ярко охарактеризованные А.И. Соболевским и Н.Я. Марром, равно как и наименование греками отдаленных потомков скифских земледельческих племен — летописных русских — по многовековой исторической традиции «скифами» и «тавроскифами». Этим объясняются сходство антропологического типа скифа и древнего славянина, наличие у славян пережитков скифских религиозных представлений и т. п.

Около нашей эры в Подненровье появляется культура «полей погребальных урн», возникающая несколько ранее в западных областях Центральной Европы, в районах древней «лужицкой культуры», т. е. в тех местах, где еще в конце неолита и в эпоху бронзы наметилась культурная общность, которую мы вправе назвать этногенезом протославян.

«Поля погребальных урн» охватывают Бранденбург и Лужицы, где доходят до Эльбы, Северную Чехию, Моравию, Познань, Закарпатье, Галицию и Польшу. В Восточной Европе они распространены на Волыни, Среднем Приднепровье, где «поля погребений» выходят частично на левый берег Днепра у устья Десны и южнее, в Полтавской области, в бассейне Западного Буга, где они встречаются восточнее и севернее Бреста до Гродно, а на северо-востоке северные «поля погребальных урн» доходят до верховьев Днепра.

Несмотря на сравнительно широкое распространение «полей погребальных урн» в Восточной Европе, основными их центрами на востоке являются Приднепровье и Западная Украина, где (в Чехах и Поповке) находятся древнейшие ее очаги, восходящие к неолиту и бронзе.

В лесостепной полосе Украины нанесен на карту 161 пункт находок «полей погребальных урн», датируемых только I—IV вв. н. э. Большое количество «полей погребений» датируется несколько более поздним временем.21

Ничем не выделяющиеся над поверхностью земли «поля погребальных урн» обнаруживаются с трудом. Они представляют собой кладбища, состоящие иногда из 600 и более индивидуальных погребений. Для культуры «полей погребальных урн» характерны сочетание трупоположения с трупосожжением и наличие урн с прахом и вещами, поставленных на глиняной площадке, напоминающей площадки Триполья. Инвентарь бедный, однообразный и состоит главным образом из фибул, шпилек, бус, гребешков, подвесок, пряслиц, пряжек и т. п. Из орудий труда попадаются серпы. Оружие не встречается вовсе. Из импортных вещей попадаются стекло, краснолаковая посуда, серебряные и бронзовые украшения, морские раковины. Нередки находки римских монет.22

Население, обитавшее на территории «полей погребальных урн», не представляет собой, вполне понятно, единого антропологического типа, хотя преобладают длинноголовые черепа, часто встречающиеся в славянских курганах IX—XII вв.

Период зарождения и развития культуры «полей погребальных урн» был временем, когда варварская периферия находилась под воздействием Греции и особенно Рима, когда границы могущественной Римской империи в задунайской Дакии простирались на севере до Карпат, а на востоке до низовьев Днепра, когда вместе с вовлечением в торговлю с Римом, с античными городами Причерноморья и Подунавья, на север, к варварам, жившим своим племенным бытом, проникали не только римские изделия, украшения, драгоценности и монеты, обнаруживаемые в кладах древних славянских земель эпохи великого переселения народов, но и римское влияние. Торговля с Римом варварских племен, создавших культуру «погребальных урн», способствовала дальнейшему разрушению их первобытной изолированности, начавшемуся еще в эпоху позднего неолита и бронзы, их сближению между собой, втягивала в орбиту влияния Рима, создавала близость варварских племен между собой. Римское влияние шло не только по линии экономических связей; оно способствовало проникновению римской культуры в среду варварских племен. Этим влиянием объясняются предание о Трояне, отразившееся и в южном и восточнославянском эпосе, коляды, русалии, трансформировавшие древнеславянских «берегынь» в русалок, заимствование у римлян русскими меры сыпучих тел — «четверти» (26,24 литра), полностью соответствующей римскому «квадранту» (26,24 литра), появление местных подражаний римским фибулам, римской черной лощеной посуде и т. д. В борьбе с Римом складывались, рассыпались и вновь складывались обширные объединения варварских племен, в которых деятельное участие приняли славяне, начавшие эпоху политического объединения славянства, — дальнейший шаг по пути славянского этногенеза.23

Так, на рубеже двух эр, в первые века великого переселения народов, на огромной территории от Левобережья Среднего Днепра до Эльбы, от Поморья (Померании), Лужиц и Бреста до Закарпатья, Поднестровья и Нижнего Днепра в процессе этно- и глоттогонического объединения, на древней местной «прото»- или «праславянской» основе начинает складываться собственно славянство.

Я считаю необходимым подчеркнуть этот термин «собственно славянство», так как процесс складывания этнически однообразных массивов на стадии культуры «ленточной керамики», Триполья, «лужицкой культуры», «культуры скифов-пахарей» в силу архаических форм объединения может быть назван процессом складывания «прото»- или «праславян», тогда как во времена «полей погребальных урн» славянство в собственном смысле этого слова выступает уже в исторических источниках.

Этногенез славянства распадается на ряд этапов, отличающихся между собой тем, что каждый последующий этап имел место во времена более высокого уровня развития производительных сил, производственных отношений, быта и культуры, что и определяло более совершенную стадию этнического объединения. Культура «полей погребальных урн», уже несомненно раннеславянская, подвергшаяся значительному воздействию римской цивилизации на всей территории распространения «полей погребений», характеризуется высоким развитием производства, социальных отношений, быта и культуры. Господствуют плужное, пашенное земледелие, высокоразвитое ремесло с гончарным кругом, а наличие в трупоположении более богатого инвентаря по сравнению с инвентарем трупосожжений свидетельствует об имущественной дифференциации, характерной для высшей ступени варварства, для эпохи «военной демократии».

К сожалению, до сих пор плохо изучены поселения культуры «полей погребальных урн». По-видимому, основным типом поселения были открытые «селища», хотя создатели «полей погребений» продолжали обитать и в огромных древних скифских городищах: Пастерском, Матронинском, Великобудском. Появляются и небольшие городища типа Кременчугского, Кантемировского и др. Но были ли их создателями те, кто хоронил своих покойников на «полях погребений», — сказать трудно.

Культура «полей погребальных урн» в значительной степени отличается от культуры этого же периода времени, распространенной в верховьях Днепра, Волги и Оки, где позднее мы находим северные восточнославянские племена. Поэтому можно с уверенностью сказать, что процесс возникновения славянства в более южных и западных областях Центральной и Восточной Европы, где оно выступает в I—VII вв. под названием «венедов», «славян» и «антов», начался раньше, чем на севере.24 Но о племенах северной части Восточной Европы мы будем говорить далее в связи с вопросом об антах.

Итак, мы должны констатировать, что в первые века новой эры процесс этногенеза славян протекает чрезвычайно быстро и в яркой форме. В этот процесс включались и племена, в эпоху неолита и бронзы чуждые протославянской культуре, становясь таким образом славянами, так же точно, как отдельные племена протославянской группы могли быть позднее поглощены соседями и ассимилироваться в их среде, что тем более понятно, если учесть сравнительно слабую заселенность лесных пространств, где часто племена различной этнической принадлежности сидели чересполосно, взаимопроникая в земли друг друга. Но племена, попавшие в основной, главный очаг славянского этногенеза, границы которого мы очертили ранее, несомненно могут считаться создателями славянского этнического типа.

В этот процесс нельзя не включить и некоторые племена Дакии. Ранние византийские писатели не случайно упорно называют славян гетами, а Феофилакт Симокатта указывает, что славян раньше называли гетами.25 Нам известно немало случаев, когда более поздние этнические образования античными и средневековыми авторами именуются названием древних обитателей края. Тех же славян называют скифами и тавроскифами, что отнюдь еще не означает их тождества. Но в данном случае все гораздо сложнее. Уже давно исследователи обратили внимание на сходство антропологического типа населения древней Дакии со славянами, на сходство в одежде, вооружении, на близость некоторых бытовых особенностей, на упорное сближение гетов со славянами в произведениях древних писателей. Об этом писали Чертков и Дринов.26 О значении Рима в жизни варварских племен Причерноморья, о дунайских связях славян, о славянских элементах в Дакии говорил Самоквасов.27 На близость гетов, даков и славян указывал Брун.28 Подобные же взгляды развивали Накко и Пич.29 О дако-сарматских элементах в русском народном творчестве писал Городцов.30

Ошибка большинства этих исследователей заключалась в том, что они отождествляли гетов и даков со славянами. Но в то же время они стояли на правильном пути в том отношении, что обратили внимание историков и археологов, занимающихся древнейшим периодом в истории славян, на Дакию и дакийские племена.

М.А. Тиханова обращает внимание на изображение варваров на «Tropaeum Traiani» у села Адамклиси в Добрудже. «Среди рельефных изображений варваров, побежденных Траяном, ясно выделяются три группы, количественно неравные. Наиболее многочисленная дает изображение обычного обобщенного образа германца с характерным узлом волос над правым виском. Две другие группы представлены значительно меньшим количеством изображений. Особый интерес для нас представляет вторая группа изображений пленных варваров, длинноволосых, со свободно нависающими на лоб, плохо или вовсе не причесанными косматыми волосами и с большой остроконечной бородой. Они одеты в узкие штаны и кафтан с длинными рукавами, спускающимися почти до колен, с расходящимися полами».31

Варвары второй группы «Tropaeum Traiani» по своему типу, с одной стороны, сближаются со скифами — так, как они изображались древними греками, с другой — со славянским населением Киевской земли VII в. — так, как оно рисуется нам изображением на пряжке, хранившейся в Киевском историческом музее, и со статуэтками из с. Пойана в Южной Молдавии. Этот тип — обобщенный тип северного варвара, и на «Tropaeum Traiani» мы видим несомненно изображение костобока, или беса, населения Северо-Восточной Дакии, племенное название части которого отразилось в названии края (Бессарабия). Это было население, которое создало «Липицкую культуру» и в середине I тысячелетия вошло компонентом в состав юго-западной ветви восточного славянства, впитавшей в себя гето-дакийские элементы.

Входившие с VII в. до н. э. в состав скифского племенного союза Восточная Галиция и Западная Волынь после распада последней оказались в составе гетского государства Бурвисты, занимавшего территорию современных Румынии, Болгарии, Венгрии, Чехословакии и включавшего в сферу своего влияния до самого начала нашей эры и Западную Украину. Позднее, во время владычества даков, Галиция не входила в состав государственных образований варварских племен Дакии, государства Декебала, но соседство с последним определило распространение в Прикарпатье римского влияния. Здесь в первые века нашей эры распространяется местный вариант «полей погребений», так называемая «липицкая культура» (от с. Липица Горна Рогатинского района), представленная несколькими могильниками, селищами и отдельными погребальными находками. «Липицкая культура» характеризуется разнотипной керамикой, изготовленной на гончарном круге, хотя попадается и сделанная от руки, и бедным погребальным инвентарем (бронзовые и железные фибулы раннего типа, сильно профилированные, и поздние, провинциально-римского типа, с эмалью; ножи, кресала, иглы, пряслица, стеклянные бусы). Эти памятники материальной культуры сближают «Липицкую культуру» с соседними гето-фракийскими областями (Румыния, Венгрия и др.) эпохи позднего Латена и раннеримского периода.

Синхронные «полям погребений» «липицкой культуры» поселения верховьев Днестра у Рогатина, Залещиков, Збаража, основанные еще во времена Латена и продолжающие существовать в первые века нашей эры, состоят из прямоугольных полуземлянок с очагом в центре жилища. Там же наряду с погребениями «липицкой культуры» встречаются небольшие по размеру изолированные могильники II—III вв. н. э., причем мужские погребения заключают в себе оружие, что говорит о превращении среднего слоя населения в воинов.

Следующий этап «липицкой культуры» представлен «полями погребений» IV—V вв. и селищами (Псари, Городница, Теребовль, Романово Село и др.), распространенными повсеместно от Румынии, Закарпатья, Прикарпатья до правобережного Днепра. Наряду с рядовыми могильниками встречаются погребения знати (Кременец, Волынь).

Основным занятием создателей «липицкой культуры» были земледелие и скотоводство; значительного развития достигает и ремесло, особенно — керамика и обработка металла.

Население Западной Украины времен «полей погребений» находилось под сильным влиянием провинциально-римской культуры. Археологически установлены тесные связи Западной Украины этого времени не только с Причерноморьем и Дакией, но и с более отдаленными провинциями Рима, вплоть до Галлии. В период Латена и в первые века нашей эры население Западной Украины не было этнически однообразным. Несмотря на то что в культуре, характеризуемой «полями погребальных урн», много общего, существует множество местных особенностей, локальных групп, обусловленных многоплеменностью и многокультурностью населения. В III—V вв. этническая картина уже менее пестра. Складываются массивы однообразной материальной культуры, в которые сливаются многочисленные пестрые локальные группы. Начинается этническое объединение племен Западной Украины, результатом которого было складывание юго-западной ветви восточных славян. Слияние двух очагов восточнославянского этногенеза, прикарпатского и среднеднепровского, в процессе которого переплавлялись в славянство остатки гето-дакийских, фракийских, кельтских, скифских и сарматских племен, колоризуемых славянами, падает на эпоху антов. Это слияние было объединением протославян, формирующихся в результате эволюции гето-дакийских (фракийских) и связанных с ними территориально племен с праславянскими элементами скифских земледельческих племен Среднего Приднепровья. Таким образом, «липицкая культура», генетически связанная с культурой предыдущего периода Латена и раннеримской, в которой гето-дакийские элементы играли большую роль, перерастает в культуру юго-западной группы восточнославянских, русских, племен.32

Наличие в древней Дакии римской поры славянской топонимики (Patissus — Потиссье, Pistra — Быстра, Быстрица, Tsiema — Черная и т. д.), находка древнегреческой надписи «dzoapan» — жупан, антропологический и этнографический тип варвара Дакии подтверждают наши предположения.33

Таковы компоненты славянства по археологическим данным.

Вполне понятно, почему свое рассмотрение вопроса о происхождении славян мы начали с рассмотрения памятников материальной культуры.

Еще до того как писатели древности впервые упомянули о венедах, славянах и антах, за столетия и даже тысячелетия до нашей эры, на обширной территории начинаются процессы, приведшие к образованию племенных массивов, которые складываются в землях исторических славян.

Если материальную культуру славянских земель эпохи письменных источников мы можем безоговорочно считать славянской, то, анализируя пути ее сложения и ее истоки, мы можем проследить и те протославянские элементы, из которых она сложилась в результате длительного и сложного развития, и то исчезновение частных, локальных, а следовательно племенных, признаков, которое столь характерно для глубокой древности, и нарастание общих, которое не оставляет сомнения в том, что племена однородной культуры складываются в этническое образование нового типа — славянство.

Памятникам материальной культуры — бусам и обломкам глиняной посуды, могильникам и городищам, серпам и наконечникам стрел — мы обязаны установлению путей этногенеза еще по отношению к тем временам, когда для античных писателей Средняя и Восточная Европа была окутана «киммерийским мраком». Благодаря им в результате тщательной и кропотливой работы археологов, и в первую очередь их передового отряда — советских археологов, удалось установить древнейшие культуры, к которым генетически восходит славянская культура, а следовательно, признать в их создателях протославянские племена.

Скромным, малозаметным, бедным остаткам материального производства древнейшего населения мы придаем большое значение именно потому, что они показывают нам сложный и длительный путь превращения племен неолита и бронзы в многочисленную и могущественную семью великих славянских народов.

Вещественные памятники всевозможного рода — от серпа и сердоликовых бус до костных остатков и погребальных урн — позволяют нам приподнять край завесы, скрывающей от нас далекое прошлое славянства.

Они показывают, как в результате развития орудий производства и распространения новых, совершенных форм общественного быта складываются более сложные культуры, как в итоге однотипности хозяйства и роста торговых связей усиливается процесс общения, разрушающий первобытную изолированность племен и способствующий объединению их в крупные этнические образования.

С давних, очень давних пор далекие предки славян родовыми группами, объединявшимися в племена, заселяли целые области в средней и западной частях Восточной Европы. Это было еще в эпоху неолита, быть может, даже раньше. Они не походили на своих потомков ни по своим примитивным орудиям труда, предназначенным для охоты, ловли рыбы, усложненного собирательства и первобытного земледелия, ни своим оружием, не отличавшимся от орудий труда, ни своими общественными отношениям. Их быт, культура, язык, верования значительно отличались от быта, языка, культуры и верований их отдаленных потомков. У предков все было грубее, проще, примитивней. Но в то же время много неуловимых черт связывает тех и других.

Земледелие неолитических племен является зародышевой формой земледелия скифов-пахарей и населения культуры «полей погребальных урн», серп из захоронения III—V вв. н. э. представляет собой как бы ухудшенную копию серпа X—XII вв., а погребальные обычаи и инвентарь, бытовавший у русских племен во времена Ярослава и Мономаха, уходят в седую даль веков. В те далекие времена, в эпоху позднего неолита, бронзы и раннего железа, общения между племенами были еще редки и, даже постепенно усиливаясь, они все же не могли разрушить той стены замкнутости и враждебности к соседям, которой окружили себя первобытные протославянские племена. Но по мере роста населения разрастались роды и племена, выделяя из своей среды новые родоплеменные группы, расходившиеся все дальше и дальше из древнего племенного гнезда. Они осваивали новые речные поймы и плодородные плато. Лесная чаща пугала первобытных земледельцев, да и нечего было делать в лесу. Лишь богатые пушным зверем угодья манили в лесную глушь смелых охотников, часто надолго покидавших поселки своего рода.

Здесь, на новых местах, эти переселенцы встречались с соплеменниками, с выходцами из других, родственных по языку и быту племен, а иногда и с представителями чужих, инокультурных и иноязычных племен. Войны с иноплеменниками и «инородцами», союзы с ними, обмен, общения, взаимные связи и влияния, смешанные браки — все это делало свое дело. И по прошествии некоторого времени либо первые постепенно превращаются во вторых, принимая их язык, быт и культуру, но привнося в нее и нечто свое, либо — наоборот. Новые переселения и расселения, результат все того же роста населения и стремления к освоению новых угодий, новые столкновения с соседями — и вот в итоге какая-то часть потомков семьи или семей, десятки, даже сотни лет покинувших старое родовое гнездо, давным-давно смешавшись с соседями, утрачивает свой язык и культуру и с изумлением слышит при встрече речь и смотрит на невиданные одежды, украшения, на странные обычаи своих соседей, несмотря на то что далекие их предки были людьми одного и того же племени. Другая часть, попав как-нибудь снова в окружение своих далеких родственников, не покидавших своих древних поселений и угодий, с не меньшим изумлением прислушивается к особенностям их языка и быта, близким к их собственным и в то же самое время уже отличным. С другой стороны, такое распространение вширь способствует колоризации различных племен, имевших локальные особенности, различающихся и по хозяйственному укладу, и по быту, и по речи, и, наконец, по основному антропологическому типу, более сильным, культурным, более многочисленным племенем или группой племен.

Конечно, трудно сказать, почему в данном случае имела место ассимиляция праславянами пралитовцев, прафиннов или прагерманцев, а в другом случае, наоборот, славянские племена были поглощены и колоризованы германцами или каким-либо другим народом. Трудно потому, что по одним памятникам материальной культуры это установить невозможно, так как подобная ассимиляция есть продукт исторических и культурных условий, продукт исторического развития. Установить его в такой форме, как это имеет место в письменную эпоху, невозможно; мы же должны довольствоваться лишь тем, что говорят нам могилы, селища, городища. Этого недостаточно.

Наконец, по мере роста производительных сил растет обмен, а с ним вместе — и общение между племенами. Возникающие и распадающиеся союзы племен, войны и торговля, объединения для совместных походов, поездки в земли соседей, браки между представителями разных племен — все это способствует постепенному сближению не только близких между собой племен, но и племен с иной культурой и речью. Включение их в сферу влияния восточносредиземноморской, античной, греческой и римской цивилизаций еще больше объединяет протославянские племена. Среди них еще живут инокультурные и иноязычные племена, подобно тому как в XI—XII вв. среди русских жило племя голядь, остатки древней литвы, но по мере расширения связей и дальнейшего освоения земель и угодий, которые теперь вместе с ростом населения перестают быть ничьими, освоенными на правах трудовой заимки, эти племена окончательно сливаются со славянами.

Так, в процессе объединения и схождения на основе роста взаимных связей формируется славянство.

Насколько прочным было славянское объединение, насколько древними и нерушимыми были связи, соединявшие славянские племена, можно судить по тому, что ни готский, ни гуннский племенные союзы не могли их разрушить, поглотить и ассимилировать славянские племена. Наоборот, готский и гуннский союзы способствовали объединению славянства. Еще в большей степени консолидации славянских племен способствовали войны славян и антов с «ромеями» и вторжение их в пределы Византийской империи.

Когда начался процесс складывания, хотя бы в зародышевой форме, тех этнических особенностей, которые характеризуют славянство, — мы не знаем. Первые шаги этногенеза славян мы можем проследить лишь с начала III тысячелетия до н. э.

Где находился древнейший очаг славянского этногенеза, нам тоже неизвестно. Но надо полагать, он находился где-то на территории распространения в 3000—2000 гг. до н. э. культуры «ленточной керамики» и культуры «шаровидных амфор». На протяжении нескольких тысячелетий формирования славянских племен мы можем установить несколько стадий. И славянство разных этапов формирования существенно отличается рядом этнических признаков.

Не все племена области славянского этногенеза были протославянами. Они довольно долго сохраняли свой особый быт, свой язык и культуру. Но впоследствии и они растворились в среде славян. Кто они были? Мы не знаем. Быть может, среди них были и кельты, и фракийцы, и протогерманцы, и литовцы, и финны. Это были праевразийцы. Почему не они поглотили славян, а наоборот, эти последние ассимилировали их в своей среде? Потому, что одни были разбиты и разгромлены греками и римлянами, как гето-дакийские племена, а их племенные союзы распались, высвободив входившие в их состав славянские племена. Другие сошли со сцены как могущественные народы очень рано. Так произошло с кельтами. Третьи перенесли центр тяжести своей политической жизни на юг и запад. Я имею в виду германцев. Четвертые, малочисленные и рассеянные на огромном пространстве дремучих лесов севера, были не в состоянии противостоять компактным массам славянства, носителям более высоких общественных форм, являвшихся результатом включения славянства в орбиту влияния греко-римской и византийской цивилизаций. Это последнее обстоятельство сыграло весьма существенную роль в усилении славянства, которое достигло в первые века новой эры высшей стадии варварства — военной демократии, тогда как его северные и восточные соседи переживали в те же времена еще более примитивные формы быта и пребывали на стадии нетронутых патриархально-родовых отношений.

Объединение славян для вторжения на юг, в Византию, завершило давно начавшийся процесс консолидации славянства.

Разрешен ли археологически вопрос о генезисе славянства? Нет, он только поставлен. Предстоит еще много работы, совместной работы археологов, историков и лингвистов, прежде чем проблема происхождения славян приблизится к разрешению.

Мы рассмотрели некоторые материалы, построенные на основе археологических разысканий, подводящие нас к вопросу об этногенезе славян.

Мы довели наше изложение до V—VI вв. н. э., когда в Среднем Приднепровье исчезает культура «полей погребальных урн». В это время на севере, в лесах Восточной Европы, в верховьях Днепра, Оки и Волги, обитают другие племена — с культурой, генетически не связанной со среднеднепровской. А так как, судя по памятникам материальной культуры, эти племена являются автохтонами, то, следовательно, их включение в состав славянства происходит позднее, не ранее середины I тысячелетия н. э. И перед нами встает проблема антов и восточнославянских племен предлетописных и летописных времен, изложением которой мы займемся далее. Вот что говорят о происхождении славян памятники материальной культуры.

Встают вопросы: можем ли мы связать однотипную культуру с однообразным этническим образованием? Можем ли мы утверждать, что продолжатели традиций культуры «ленточной керамики» эпохи позднего неолита стали славянами и только славянами?

Конечно, нет. Говоря даже только о юго-восточном варианте культуры «ленточной керамики», мы отнюдь не собираемся утверждать, что все ее носители стали славянами. По-видимому, в ее создании участвовали прафракийские племена. Но какая-то часть племен Триполья, быть может, изменив свой язык, несомненно стала «праславянами». В состав славянства вошли и племена охотников и рыболовов лесов Восточной Европы, создавших культуру «ямочно-гребенчатой керамики».

Одну и ту же посуду с ленточным или ямочно-гребенчатым орнаментом выделывали предки разных племен, так же точно как одно и то же племя или объединение племен могло оставить следы своего производства в материальных остатках различных по типу культур.

Когда мы добываем вещи из могильников «полей погребальных урн», мы можем уже более или менее основательно считать их славянскими, но более ранние памятники материальной культуры, дошедшие до нас от бесписьменных эпох, могут быть причислены к «протославянским» лишь в порядке более или менее достоверной и обоснованной гипотезы, строящей свои выводы на весьма, правда, убедительном положении, сводящемся к утверждению об этническом схождении разнородных и разноязычных племен на основе устанавливающейся общности хозяйственного уклада, растущих связей, взаимных влияний, а следовательно — на основе общности культуры.

Однако однотипность культуры лишь в основном, но не целиком определяет этнический облик ее создателей.

Памятники материальной культуры в том случае, если они не могут быть сопоставлены со свидетельствами письменных источников, данными языка и т. п., не позволяют исследователям безошибочно определять этническую принадлежность того населения, которое оставило их после себя, не только в те времена, когда вообще никаких еще следов современных народностей не могло быть, но даже и по отношению к тому времени, когда далеко на юге складывались великие цивилизации древности, заметное влияние которых хотя и сказалось даже на дикарях и варварах Европы, но все же оставило Европу вне поля своих письменных памятников.

Решающую роль должен сыграть язык, но, к сожалению, язык древних аборигенов края нам неизвестен, и лишь весьма косвенные данные помогают нам установить некоторые особенности речи более поздних обитателей того или иного края, отразившиеся в топонимике, именах собственных и т. д.

Становится понятным, почему мы так дорожим каждым, даже самым неясным упоминанием о славянах в произведениях античных и византийских писателей, в источниках раннего средневековья, почему такое огромное значение имеют для нас следы древней речи, почему наше внимание приковывает к себе «язык земли» — топонимика. К этим бесценным материалам мы перейдем.

В Певтингеровых таблицах — дорожнике, составленном в самом начале нашей эры при императоре Августе, дважды упоминается племя венетов, соседей бастарнов, обитавших на Карпатах, и гетов и даков, занимавших низовья Дуная: дважды потому, что, очевидно, дорога два раза проходила через их землю. Певтингеровы таблицы — один из первых источников, говорящих о венедах.34

В «Естественной истории» Плиния Старшего, жившего в I в. н. э., мы читаем: «Некоторые писатели передают, что эти местности, вплоть до реки Вистулы (Вислы), заселены сарматами, венедами, скифами, гиррами».35

В «Германии» Тацита также говорится о венетах, или венедах: «Здесь конец страны свевов. Относительно племен певкинов, венетов и финнов я не знаю, причислять ли мне их к германцам или сарматам... Более похожи венеты на сарматов по своим нравам и обычаям».36

Еще одно упоминание о венедах мы имеем в «Географии» Птолемея: «Сарматию занимают очень большие племена: венеды вдоль всего Венедского залива; на Дакии господствуют певкины и бастарны; по всей территории, прилегающей к Меотийскому озеру, — языги и роксаланы; в глубь страны от них находятся амаксобии и аланы — скифы».37

И это — не первые упоминания о венедах. О венедах знали в классической Греции. Так, например, Геродот сообщает о том, что янтарь привозят с реки Эридана от енетов (венетов). Софокл (V в. до н. э.) знал, что янтарь доставляют с севера с берегов северного океана, добывая его в какой-то реке у индов. В енетах (венетах) и индах V в. до н. э. нетрудно усмотреть виндов или венедов.

Сравнивая и сличая скупые свидетельства древних авторов, мы можем сделать вывод, что венеды обитали к северу от Карпат до Балтийского моря («Венедского залива»). Оттуда северная граница расселения венедов шла на восток вдоль полосы озер и болот к Нареву и Припяти и на запад заходила за Вислу к Одеру. Южная граница венедов от северных склонов Карпат шла на восток вдоль лесостепной полосы, в юго-западной части которой венеды были соседями даков, а в юго-восточной — сарматов.

Принадлежность венедов к славянам не вызывает сомнений. Если для Плиния, Тацита и Птолемея венеды — малоизвестный народ далекого севера, а Тацит откровенно сознается в своей неосведомленности по поводу того, к кому из известных римлянам народов, германцам или сарматам, их причислить, высказавшись все же после некоторых колебаний в пользу близости венедов по нравам и обычаям к сарматам, то более поздние писатели, познакомившиеся со славянами и антами во времена их вторжения в пределы Византийской империи, не колеблясь, считают венедов древним названием славян и антов.

Историк готов Иордан, писавший в VI в., указывает: «От истока реки Вислы на неизмеримых пространствах основалось многолюдное племя венедов. Хотя названия их изменяются теперь в зависимости от различных племен и местностей, однако главным образом они именуются склавинами и антами». И далее: «Они (славяне. — В.М.), как мы установили в начале изложения, именно в перечне народов, происходя из одного племени, имеют теперь три имени: т. е. венеды, анты и склавины».38

Прокопий Кесарийский, писавший тогда же, когда и Иордан, в VI в., тоже вспоминает о том, что «некогда даже имя у славян и антов было одно и то же»,39 хотя это древнее наименование славян и антов он приводит, переосмысливая какое-то название и переводя его на греческий язык. Но об этом далее. Алкуин, говоря о победах Карла Великого, пишет: «Sclavos, quos nos Vionodus dicimus».40

В песне английского путника, датируемой VIII—IX вв., упоминаются среди прочих народов «vinedum» и их река «Wistla».41 Название «венеды» в обозначении славян сохранилось у их соседей гораздо позднее. У немцев славяне назывались «wenden», «winden», «winida», а у финнов — «venäjä», «vene», «veneä». «Wendenplatz» и «Wendenstrasse» встречаются еще и сейчас в онемеченных древних славянских городах Восточной Германии.

Происхождение термина «венед» остается до сих пор еще неясным.

Большинство исследователей не считают его славянским. Так, Цейс выводил его из готского «vinja» — луг, поле. Венеды, по его мнению, жители лугов, полей, аналогичные «полянам» русских летописей. Объясняли происхождение термина «венеды от кельтского «vindas» — белый. Производили «венедов» и от «wend» — «вѧт» — «вѧнт» — «вѧщий» — большой (по аналогии с чешским «obrzin» — «обрин», т. е. авар, обозначающий «великана», русским «велеты» — «велетни», т. е. тоже великаны, «spal»-ы или «spol»-ы — исполины и т. д.).

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в топонимике слово «wend», «wind», «wenet», «wened» имеет самое широкое распространение. Обычно указывали на то, что это слово чаще всего встречается на территории, занимаемой кельтами. Это дало повод А.А. Шахматову считать венедов не славянами, а кельтами, а славянам отвести территорию, о которой вообще никаких известий до нас не дошло.42

Но термин «венед» в топонимике встречается и в землях, где никаких кельтов не было, в частности в Прибалтике (Вента, Венден, Виндава и т. д.), где, как мы можем судить, за много тысячелетий до нашей эры жили и литовские, или протолитовские, и финские, или протофинские, племена.43

Полагаю, что такая широкая распространенность термина «венед» объясняется древней основой ряда языков, которую Н.Я. Марр назвал «яфетической», древними, протоисторическими связями племен, соседствующих друг с другом или так или иначе связанных, хотя бы и не непосредственно. Следы обитания кельтов у Карпат легко обнаруживаются в топонимике, и, быть может, Галич и Галиция того же кельтского происхождения, что и Галлия, галлы и т. д. Здесь, у Карпат, они выступали соседями венедов.

Термин «венед», «венд» мог закрепиться за славянами и позднее, и естественно стремление некоторых исследователей усматривать его вариант в «ант»-ах и «вятичах» — «вѧт»-ах летописных времен, племени несомненно славянском, но позднее всех влившемся в славянский массив Среднего Поднепровья.

Итак, письменные источники заставляют нас со всей определенностью говорить о славянстве венедов. Но на каком языке говорили венеды, был ли их язык славянским?

Никаких следов языка венедов в письменных источниках мы не обнаруживаем. Никаких слов, никаких имен собственных писатели древности нам не сохранили.

Тем большее значение приобретает топонимика — «язык земли».

Как мало внимания уделяют исследователи языку древнего населения края в том виде, в каком он отложился в названиях рек, озер, болот, гор, холмов, лесов и т. д. Как незаслуженно забыт этот чрезвычайно ценный источник, зачастую дающий для разрешения проблем этногенеза больше, чем десятки городищ и могильников или скудные и сбивчивые свидетельства древних авторов.

Между тем совершенно очевидно, что если «Дон» в осетинском языке означает «вода», то значит, что это название было дано реке иранизированными сарматами, а не славянами, для которых это слово — набор звуков, не имеющий смысла.

Так же точно как не вызывает сомнений и то, что озеро Селигер обязано своим названием финнам, а не славянам, ибо по-фински «Селигер» (Selgjärv) означает «чистое» или «рыбное озеро», тогда как пришедшие позднее сюда славяне, ассимилировавшие туземное финское население, естественно называли озеро по-старому, на языке аборигенов края, но смысл слова был забыт и утрачен и оно опять-таки превратилось для славянина в бессмысленный набор звуков, ассоциирующийся лишь с данным географическим пунктом.

Таково же происхождение названий «Шексна», «Молога», «Вага» и т. д.

Можно привести и обратные примеры. В тех местах, где текут Вепрь, Борб, Березина и т. д., несомненно с древнейших времен обитают славяне. В незапамятные времена заселили они этот край и назвали реки и озера, болота и горы своими славянскими именами. Там, где в Дон впадают Тихая Сосна, Медведица, Ворона, там, где текут Десна и Припять, там — славянская земля. И таких примеров можно привести очень много.

«Язык земли» говорит нам часто больше, чем произведения древних и средневековых авторов, больше, чем говорит о своей истории сам народ, путаясь, сбиваясь, припоминая и фантазируя, больше, чем солидные штудии маститых исследователей.

«Язык земли» не поддается фальсификации. Здесь ничего не придумаешь, не сочинишь. Он сохраняет грядущим поколениям память о том народе, который давно сошел с арены истории, потомки которого, растворившись в среде пришельцев, изменив свой язык, обычаи, культуру, с изумлением узнали бы о том, что непонятные, но привычные названия знакомых рек и озер на языке их далеких предков означали то или иное слово, выражали то или иное понятие.

В «языке земли» древние аборигены края вписали свою жизнь в историю грядущих поколений прочнее, нежели вписали свое имя в историю великие полководцы древних цивилизаций, оставившие свои письмена, вырубленные на камне.

«Языку земли» давно прошедшие эпохи, давно исчезнувшие народы и культуры доверили хранить память о себе. И он свято и честно сохранил и пронес ее через великие передвижения и переселения, через века эволюций, скрещений и трансформаций и великие общественные сдвиги и перевороты.

«Земля есть книга, в которой история человеческая записывается в географической номенклатуре».44

Если мы обратимся к «языку земли», то увидим, что почти по всей территории, которую мы предположительно установили как землю, заселенную венедами, господствует славянская топонимика. К северу от Карпат тянутся земли, где такие названия, как Береза, Березина, Берестье, Бобр, Бобер, Болотница, Блотница, Вепрь, Брод, Броды, Бродница, Глуша, Гнилая, Гнилуша, Добра, Добрица, Ельня, Комар, Яблоница, Лозница и т. д., встречаются на каждом шагу. Такого типа названия тянутся по Западной Украине, Польше и в искаженной, германизированной форме (след позднейшей немецкой колонизации XII—XV вв.) — в Силезии, Лужицах, Поморье, на юге заходят до Карпат и даже Закарпатской низменности, на востоке тянутся до Заднепровья и Полесья.

К северу от Припяти, на линии от Пруссии и Литвы до верховьев Днепра, Оки и Волги лежат местности с иной топонимической основой. Между Вислой на западе, Березиной и даже верховьями Волги и Оки на востоке и Припятью на юге слышатся иные названия. Здесь много рек с окончанием «са», «сса»: Осса, Писса, Виса, Плисса, Дубисса, Усса и др. Эти наименования носят уже несколько иной характер и уводят на север, в Пруссию и Литву. Еще дальше к северу — к Нареву, Ясельде и Неману — топонимика носит еще более ярко выраженный литовский характер: Вилия, Илия, Ирша, Ислочь, Нарова, Илга (Долгое), Апуша (Ольховая), Гирупа (лесная речка), Улла, Венсуп (Раковая речка), Швентуп (Святая речка), Удрупис (речка выдр) и др. Здесь славянские названия перемежаются с литовскими и исчезают дальше к северу, в глухих и болотистых лесах Немана.

В дремучих лесах Нарева, Ясельды и Немана славянство соприкасалось с литвой, древними аборигенами края, с близкой к славянским языкам речью. Близость и созвучность языка — результат того времени, когда речь племен, населявших этот край, не была еще ни славянской, ни литовской, но заключала в себе зародыши той и другой. Это была эпоха венедов Плиния, Тацита и Птолемея.45 Взаимопроникновение близких друг другу по языку, обычаям и культуре славян и литовцев отразилось в топонимике в наличии названий, общих для славянской и литовской территорий (Вилия, Колпица, Котра, Локница, Нарова, Жиздра — литовск. «песок», Таль, Окра, Упа — литовск. «река на востоке и др.), и привело к тому, что еще в XI—XII вв. в центре русских земель сидела голядь, литовское племя, остатки древних галиндов, а Визна и Герцикэ стали русскими городами. Литовские наименования встречаются далеко на востоке и северо-востоке.

Такими наименованиями, несомненно литовского происхождения, следует считать названия рек Жукопа (Калининская обл.), объясняемое из балтийск. *Žekapè (рыбная река), др.-прусск. suckis — рыба, Нара (Московская обл.) — литовск. «петля», Торопа (Псковская и Калининская обл.), где окончание «опа» соответствует литовск. «ирё» — река, Опша (Апуша) или Обща (Смоленская обл.), что значит «Ольховая», Оболь (Витебская обл.), обзнач. «Яблоко», «Яблочная», и, наконец, уже упомянутые выше Жиздра [литовск. zi(g)zdras — песок, гравий] и Упа в Тульской обл. и соответствующая Упе Вопь в Смоленской обл.

Литовская топонимика встречается на востоке до Наровы, Новгорода, озера Селигер, Калинина, Серпухова, Калуги, Тулы, верховьев Оки и Придесенья, а на юге доходит до Припяти и даже переходит через нее. Повсюду на востоке и северо-востоке она смешана со славянской и финно-угорской.

Еще дальше в верховьях Днепра, Оки, Волги и далее на восток к Дону и за Доном топонимика, как правило, финского происхождения. На севере лежит озеро Ильмень (др.-русск. Ильмерь, Илмерь), что означает в финских языках «бурливое», «непогодливое», «открытое» озеро. К юго-востоку от него раскинулось огромное, на сотни квадратных километров, болото Невий Мох (суоми — «neva» — болото). Невдалеке течет река Мста (др.-русск. Мъста, Мьста), названная так по черному цвету дна (суоми — «musta», эстонск. «must» — черный). Южнее, в Калининской обл., лежит озеро Мстино; озеро Волго, как и Волга, объясняется из финно-угорских языков (суоми — «valkea», эстонск. «valge», марийск. «волгыдь» — белый, светлый). Название Твери (др.-русск. Тьхверь) аналогично Тихвари в Карелии, «Tihverä» — в Финляндии. Наименование реки Свирь несомненно происходит от «syöväri» — глубокая. Озеро Мегро, река Мегра (Псковск., Новгородок., Олонецк., Арханг.) происходят от слова «mägrä» (карельск.), «mägr» (эстонск.), что означает «барсук».

Еще дальше на восток текут Мокша, Унжа, Ветлуга, Пекша, множество рек с окончанием «лей», объясняемых из мордовского «läi» — речка.

В области летописных мери и веси мы встречаем названия Нерехта, Сорохта, Андома, Кинешма, Колдома, Шелшедам, Кештома, Шагебан, Ухтома, Пертома, Ликура и др. не славянского происхождения, но они не могут быть объяснены и из современных финно-угорских языков.

Финно-угорская топонимика резко выражена к северу от линии устье Камы—верховья Суры, Оки, Сожа и Днепра. В западной части она сильно перемешана с литовской, на юге — со славянской. Обычно считают, что наименованиями, созвучными с финской речью, являются также Черепеть, Вытебеть, Ирпа, Вага, Титва, Вазуза, Яуза, Вязьма, Страпа, Жарна, Габа, Илманта, Ветма и др. Вся эта топонимика несомненно финского, точнее — протофинского происхождения.46

Характерно то обстоятельство, что граница наименований финского происхождения, тянущаяся от верховьев Дона к северной части Среднего Приднепровья и вдоль Днепра, далее на северо-запад, в основном совпадает с границей распространения в неолитическую эпоху культуры «ямочно-гребенчатой керамики».47

Когда мы говорит о топонимике финского происхождения, о следах протофинской речи древнейшего населения этого края, как она отложилась в «языке земли», мы имеем в виду не современные исторические финские племена и не современную речь восточных финнов. В «языке земли» севера Восточной Европы, да и почти всего центра и востока лесной полосы, отложилась речь древнейшего населения.

Это были праевропейцы, сложный комплекс разнообразных, разноязычных племен, быть может, та самая легендарная, полумифическая «чудь», которую считают аборигенами и русские, и северные, и восточные финны, в известной своей части такие же пришельцы, как и русские, «чудь», скрещенными потомками которой являются позднейшие финские племена севера Восточной Европы, язык которых сохранил древние слои, отложившиеся в топонимике, в названиях, которые не могут быть объяснены из финно-угорских или славянских языков.

Недаром предания русского и финского севера сохраняли воспоминания о «чудских ямах», в которых легко увидеть и узнать жилища неолитических рыбаков и охотников лесов Восточной Европы времен распространения здесь культуры «ямочно-гребенчатой керамики».

В то же самое время обращает на себя внимание наличие на всей огромной территории лесной и лесостепной полосы Восточной Европы колоссального количества названий, которые встречаются во всех ее уголках и не могут быть объяснены ни славянским, ни финно-угорским, ни литовским языками.

Попадаются сложные наименования, состоящие из двух частей, одна из которых русская, финно-угорская или литовская, а другая неизвестного происхождения, но встречающаяся и в других сложных наименованиях или самостоятельно.

Типичными остатками каких-то древних языков является ряд наименований в верховьях Волги, в земле мери и веси, в пограничных литовско-русских областях и других местах. Но что это за языки — мы не знаем. Они очень древние. Семантика их неизвестна, забыта, утрачена. Их можно было бы назвать одинаково и протославянскими, и протолитовскими, и протофинно-угорскими, потому что они созвучны и тем, и другим, и третьим и в то же время отличны от них. Они встречаются повсеместно, и одинаковые названия, не объяснимые из языков Восточной Европы, попадаются в местах, где позднее обитали и славянские, и финно-угорские, и литовские племена. Это свидетельствует о том, что если в топонимике отразилась протофинская, протолитовская и протославянская речь древних аборигенов Восточной Европы, то везде и повсеместно мы вскроем несравненно более древние слои, следы еще более древней речи давно уже трансформировавшихся древнейших обитателей с их еще до-индоевропейской, дофинской речью.

Это население, многоязычное и пестрое, навечно запечатлевшее следы своей архаической речи в названиях рек, озер, болот, уже непонятных их далеким потомкам, речи, имевшей много племенных отличий, но в то же время и ряд общих черт, характерных для огромной территории, мы называем «протоевропейцами», «палеоевразийцами».

И сможем ли мы когда-либо расшифровать остатки их языков, внесших свой вклад в формирование индоевропейских и финно-угорских языков Восточной Европы и связавших чем-то общим языки народов, отделенных друг от друга огромными пространствами, кто знает!

Несмотря на финский характер топонимики верховьев Днепра, Дона, Оки и Волги, мы должны отметить, что и здесь проникновение славян, точнее — восточных славян, русских, на север, северо-восток и восток еще в очень отдаленные времена нашло свое отражение в смешении финских и славянских наименований.

Славянская топонимика всего края от верховьев Одры (Одера) и Лабы (Эльбы) до Десны и Сожа, от Поморья до Карпат и верховьев Серета, Прута, Днестра и Буга — древнего происхождения. Она не является результатом позднейшего исторического расселения славян, как это имеет место по отношению к славянским названиям на Балканах и у берегов Адриатики или к русским наименованиям в Сибири и Средней Азии.

В ней, как в зеркале, отразилась древняя жизнь славян. Реки и озера, болота и горы древней Славянщизны своими именами говорят о том, что здесь колыбель исторического славянства, что здесь славянский край, где сложился великий народ славянский. Там, где текут среди дремучих лесов Вепрь, Бобр, Припять, Тетерев и Березина, где прорываются меж гор и шумят на дне горных ущелий Черемош и Быстрица, где стоят покрытые буковым лесом Черная гора и Яворник, где по весне на горных пастбищах Карпат звучит трембита и пастухи-гуцулы поют древние песни и добывают священный огонь трением двух кусков дерева, как делали их предки в эпоху неолита, там, где в болотах Полесья живут древними дворищами, большими семьями и бытуют обряды и обычаи, уходящие далеко в глубь веков, там древняя Славянщизна, там славянский край.

И в однообразных названиях гор и лесов, рек и озер древнее население земли сохранило память о себе, о своей культуре, своих обычаях и религиозных верованиях, о своем языке. Это население было славянским.

При определении основного очага славянского этногенеза мы не можем не учитывать близости языков славянских и балтийских, т. е. литовских, латышских или леттолитовских. Между тем можно считать установленным, что литовцы занимали края, где застают их первые письменные источники, по крайней мере за несколько тысяч лет до нашей эры.

В литературе было высказано предположение, что в эпоху Плиния, Тацита и Птолемея термин «венеды» покрывал и славянские, и близкие к ним литовские племена. Я думаю, что с этим предположением следует считаться. Венеды были предками славян, но наряду с ними предками славян были и другие племена, которые в начале нашей эры не отождествлялись с венедами и отличались от них. В состав славянства постепенно включались различные племена, близкие венедам и отличающиеся от них, связанные друг с другом близостью или общностью языка и быта, и иноязычные, или инокультурные. В Средней Европе предками славян наряду с венедами могли быть лугии, которых Певтингеровы таблицы, источник поздний, но составленный по данным начала нашей эры, помещают между сарматами-амаксобиями, занимавшими долину реки Тисы, и венедами, отделяя лугиев от германцев и причисляя венедов и лугиев скорее к сарматам, чем к германцам. Правда, письменные источники не дают еще нам права безоговорочно считать лугиев предками славян. Зато памятники материальной культуры дают возможность говорить об этнических связях лугиев со славянами.

Я имею в виду «лужицкую культуру», которая генетически связывается с позднейшей славянской культурой, как это показал М.И. Артамонов, без всякого перерыва.48

В названиях позднейших славянских обитателей этого края (лужицких сербах, или лужичанах), в наименовании самой земли «Лужицы» сохранилось воспоминание о древних обитателях — лугиях.

В Восточной Европе такими же предками славян были приднепровские племена скифов-пахарей, а быть может, и геродотовские «нескифские» племена. Чаще всего причисляют к гипотетическим предкам славян невров. Между Вислой и Западным Бугом, а быть может, и дальше на восток до Днепра, лежали земли невров. Никаких сдвигов населения на этой территории нельзя отметить на протяжении двух-трех тысячелетий и во всяком случае от Геродота и до времени Киевского государства.

Геродот сообщает только о передвижении невров на восток, в земли будинов, которых исследователи считают протофиннами, и это, быть может, первое глухое упоминание о расселении славян на восток, в земли древних финских племен.

В Заднепровье среди финских наименований встречаются и чисто славянские, например Десна, причем название левого притока Днепра «десной» заставило исследователей говорить о расселении славян по левобережью из Среднего Поднепровья на север, вверх по течению Днепра. Характерно то обстоятельство, что земледельческие племена древних культур (трипольской, «полей погребений») на левый берег Днепра выходят мало и главным образом на среднем течении.

Имя невров отложилось в топонимике края.

По течению Западного Буга, где еще в XVI в. лежала «Нурская земля», струятся Нур, Нурец и Нурчик. Здесь когда-то жили невры и в летописные времена народ «нарицаемии Норци, иже суть Словене».49

Эти неясные указания, вера в волков-оборотней, культ зверей связывают геродотовских невров со славянским населением северо-западных и западных русских земель.50

Среди фракийцев — гетов и даков также могли быть племена, позднее слившиеся со славянскими, быть может, даже племена, которые могут быть названы протославянами. Их также связывают не только свидетельства древних авторов, и прежде всего Феофилакта Симокатта, но и некоторые бытовые особенности.51 Так расширяется круг предков славян. Но когда же они превратились в собственно славян, в народ или, вернее, в группу народов с одинаковым образом жизни, обычаями, языком? Превращение различных племен, родственных друг другу или не родственных, протославянских или ставших славянами лишь с течением времени, в славянские происходило и в скифский период, и в первые века новой эры, в эпоху римского влияния, во времена готского и гуннского владычества, когда различные племена оказывались включенными в огромные, хотя и недолговечные и примитивные политические объединения. Этот процесс усилился и привел к дальнейшему оформлению славянства в эпоху вторжений в Византию, когда борьба с могущественной Византийской империей и продвижение славян на юг, юго-запад и запад всколыхнули весь славянский мир, когда древнейший очаг славянского этногенеза в Восточной Европе — Среднее Подненровье — включил в орбиту своего влияния, а следовательно, в процесс становления славянства, протославянские племена верховьев Днепра, Оки и Волги.

Но этот же период «бури и натиска» славян, сплачивая их в войнах и походах на Византию, в то же самое время был эпохой расселения славян на юг, запад, север и восток, временем расхождения, расчленения славянства, отпочкования племен, дифференциации славянских языков и культур, т. е. эпохой не только объединений и схождений, но и расхождений и изоляции, которые привели славян на берега Адриатики и на верховья Волги, на побережье Финского залива и на Балканы и обусловили формирование новых племенных языков, зарождение местных культурных и бытовых особенностей славянских племен, все более и более отличающихся друг от друга.

Это было в середине I тысячелетия н. э.52

Примечания

1. Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку. СПб., 1910.

2. Пор дан. О готах // Вестн. древ. истории. 1941. Т. I. С. 232; Известия византийских писателей о Северном Причерноморье // Изв. ГАИМК. Вып. 91.

3. Забелин И.Е. История русской жизни. Т. I. С. 256.

4. См. работы Дебеца, Юзефовича, Шолпо и Грозного в «Кратких сообщениях о докладах и полевых исследованиях ИИМК», «Вестнике древней истории», «Вестнике знания» и др., а также «Вестник Академии наук». 1939. № 6.

5. Марр Н.Я. Из переживаний доисторического населения Европы, племенных или классовых, в русской речи и топонимике // Избр. работы. Т. V. С. 10—11.

6. Там же. С. 314.

7. Сталин И.В. Марксизм и национально-колониальный вопрос. 1937. С. 4.

8. Марр Н.Я. Ук. соч. С. 11.

9. Кричевский Е.Ю. Мезолит и неолит Европы // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях ИИМК. 1940. Т. IV. С. 8—9.

10. Богаевский Б.Л. Орудия производства и домашние животные Триполья; Xвойко В.В. Каменный век Среднего Приднепровья // Тр. XI Археол. съезда; Его же. Раскопки 1901 г. в области Трипольской культуры; Его же. Раскопки В.В. Хвойко в 1899—1900 гг.; Державин Н.С. Об этногенезе древних народов Днепровско-Дунайского бассейна // Вестн. древ. истории. 1939. № 1. С. 283—285; Пас сек Т.С. Исследования Трипольской культуры в УССР за 20 лет // Вестн. древ. истории. 1938. № 1 (2). С. 273—274; Сб. «Трипільска культура».

11. Сибилев Н.В. Древности Изюмщины. Т. І, ч. I—II; Его же. Отчет о зондажных раскопках в Изюмском округе в 1926 г. // Изюмьскіі Державнії музеіі; Его же. Старовиності Изюмщіни. Вып. IV // Труды экспедиции для изучения Изюмского края под руководством профессора А.С. Федоровского. Вып. І; Рудинский М.Я. Матеріали до вивчення неолітічноі доби сточіща р. Ворскла; Его же. Дюнні стадіі неолітічноі доби з побережжя Ворсклы; Макаренко М.Н. Орнаментація керамічньїх виробів в культурі городищ рюменського типу.

12. Гольмстен В.В. Надземные погребения в Среднем Поволжье // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях ИИМК. Т. V. С. 56—58.

13. Артамонов М.И. Спорные вопросы древнейшей истории славян и Руси // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях ИИМК. 1940. Т. VI. С. 5.

14. Грушевский М.С. Киевская Русь. С. 300—306; Артамонов М.И. Ук. соч. С. 7.

15. Грушевский М.С. Історія Украіні-Руси. Т. I. С. 247—251.

16. Артамонов М.И. Там же.

17. Спицын А.А. Курганы скифов-пахарей.

18. Спицын А.А. Ук. соч. С. 142.

19. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. 1933. С. 189; Ляскоронский В.Г. Городища, курганы и длинные (змиевые) валы по течению рр. Псла и Ворсклы; Его же. Змиевые валы в пределах Южной России, их отношение к курганам-майданам и приблизительная эпоха их возникновения; Его же. К вопросу о курганах, городищах, майданах; Его же. Городища, курганы, майданы и длинные (змиевые) валы в области Днепровского Левобережья // Тр. XIV Археол. съезда. Т. III; Его же. Городища, курганы и длинные (змиевые) валы в бассейне р. Сулы // Тр. XI Археол. съезда. Т. I; Мавродин В.В. Очерк истории Левобережной Украины. С. 25—26.

20. См. ряд его статей в V томе избранных сочинений; Рыбаков Б.А. Ранняя культура восточных славян // Ист. журн. 1943. № 11—12; Удальцов А. Начальный период восточнославянского этногенеза // Там же.

21. Славин Л.М. Научные конференции археологов, изучающих историю Украины в скифо-сарматский период // Вестн. древ. истории. 1940. № 1. С. 206.

22. Готье Ю.В. Железный век в Восточной Европе. С. 8—16; Третьяков П.Н. Археологические памятники восточнославянских племен в связи с проблемой этногенеза // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях ИИМК. 1939. Т. II. С. 3—5.

23. Державин Н.С. Об этногенезе древних народов Днепровско-Дунайского бассейна // Вестн. древ. истории. 1939. Т. I; Его же. Троян в «Слове о полку Игореве» // Там же; Городцов В.А. Дако-сарматские элементы в русском народном творчестве // Тр. Гос. ист. музея; Самоквасов Д.Я. О происхождении русских и польских славян; Чертков А.Д. О переселении фракийских племен за Дунай // Временник Моск. об-ва истории и древностей российских. 1851. Кн. 10.

24. Третьяков П.Н. Некоторые вопросы этногении восточного славянства // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях ИИМК. 1940. Т. V. С. 10—12.

25. Симокатта Феофилакт. История // Вестн. древ. истории. 1941. Т. I. С. 165.

26. Дринов М.С. О заселении Балканского полуострова славянами // Чтения в Моск. об-ве истории и древностей российских. 1873. Кн. 33; Чертков А.Д. Ук. соч.

27. Самоквасов Д.Я. Ук. соч.

28. Брун Ф. Черноморье. Одесса, 1879. Ч. I и II.

29. Накко А. История Бессарабии. — I. Pic. Die Dacischen Slaven.

30. Городцов В.А. Ук. соч.

31. Тиханова М.А. Роль Западного Причерноморья в сложении культуры Поднестровья и Поднепровья первых веков нашей эры // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях ИИМК. 1940. Вып. VIII. С. 70.

32. Тиханова М.А. Ук. соч. С. 71. См. также ее статью в сб. «Этногенез восточных славян». 1941. Т. I. С. 249 и сл.

33. О наличии славянских элементов в Дакии писал Н.С. Державин, хотя считать «заведомо славянскими» племенами буланов, или боранов, карпов, языгов и др. нельзя. См. его статью «Происхождение молдавского народа» (Сов. наука. 1940. № 12. С. 5).

34. Miller K. Wetkarte des Castorius gennant die Peutingersche Tafel. 1888; См. также: Артамонов М.И. Ук. соч. С. 5—6; Шафарик П. Славянские древности. Т. II, кн. III. Прил. VII. С. 29.

35. Плиний. Естественная история // Вестн. древ. истории. 1941. Т. I. С. 230.

36. Тацит. Германия // Там же. С. 230.

37. Птолемей. География // Там же. С. 231.

38. Иордан. О готах // Там же. С. 232.

39. Прокопий Кесарийский. Готская война // Там же. С. 237.

40. Monumenta Germaniae historica. Scr. IV. С. 32.

41. Шафарик П. Ук. соч. Прил. XVI. С. 59, 61.

42. Грушевский М.С. Киевская Русь. С. 81; Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени, и др.; Niederle L. Slovanske Starozitnosti. 1902. Dil. I, sv. 1. S. 187 и сл.

43. Погодин А.Л. Из истории славянских передвижений.

44. Филевич И. История Древней Руси. С. 31.

45. Филевич И. Ук. соч. С. 125—135.

46. Готье Ю.В. Ук. соч. С. 129—131.

47. Кричевский Е.Ю. Ук. соч. Рис. 1 и 2.

48. Артамонов М.И. Ук. соч. С. 5.

49. Шахматов А.А. «Повесть временных лет». С. 5. В «Повести временных лет по Лаврентьевскому списку»: «Нарци (норци), еже суть Словене». «Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку». СПб., 1910. С. 5.

50. Niederle L. Op. cit. Dil. I, cast II. S. 266; Браун Ф.А. Разыскания в области гото-славянских отношений. С. 82; ПСРЛ. Т. 1. С. 3; Готье Ю.В. Ук. соч. С. 28—30.

51. Грушевский М.С. Ук. соч. С. 154.

52. Артамонов М.И. Ук. соч. С. 6—7.

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика