Александр Невский
 

Глава двенадцатая. Немецкий орден в исторической науке и в историческом сознании XIX—XX веков

В конце XVIII века история Немецкого ордена в средние века, и особенно история его государства в Пруссии, была открыта как бы заново. Правда, о Немецком ордене помнили и раньше, но эта память была смутной и в основном негативной.

В землях, которые уже по Второму Торуньскому миру 1466 года отошли от Немецкого ордена, то есть в будущей Западной Пруссии и Эрмландии1, где победили взбунтовавшиеся сословия, восстание XV века покончило с доброй памятью об ордене и поставило его вне закона. В XVI веке население Западной Пруссии стало протестантским, что дало лишний повод осуждать орден за измену былой конфессии.

Когда эти решительно отколовшиеся в 1466 году от государства ордена земли подпали под власть короля Польского, то в XVI—XVII веках окрепла их связь с Польшей. Западная, или, как тогда говорили, Королевская Пруссия, до первого раздела Польши входила в состав Польского государства. В XIX веке считали, что ее население находится под властью чужеземцев, подвергается дискриминации и потому тоскует по временам Немецкого ордена, но это неверно. Королевская Пруссия была частью Польши, но почти все ее население, особенно городское, говорило по-немецки, и ничто не мешало им ни говорить на родном языке, ни вести хозяйство.

Преимущественно негативной была память о Немецком ордене в покинутой им в 1466 году части Пруссии, ставшей в 1525 году герцогством, то есть в будущей Восточной Пруссии с главным городом Кёнигсбергом. Позитивная память о нем подорвала бы здесь государственные устои и поставила бы под сомнение неизбежность его крушения в 1525 году. Но крушение государства, должно быть, казалось правомерным не только по причине легитимной памяти, а главным образом потому, что Немецкий орден за пределами Пруссии и не помышлял принимать произошедшее в 1525 году. Он вел судебные тяжбы с герцогством Прусским, а впоследствии с Бранденбургско-Прусским государством за принадлежавшие ему ранее владения.

В 1701 году, когда маркграф Бранденбургский и герцог Прусский, курфюрст Фридрих III стал королем, никто и не думал ретроспективно представлять средневекового верховного магистра ордена королем. Мысля таким образом, можно было бы очутиться в более глубокой древности: если у нового прусского короля и был предшественник, то никак не верховный магистр ордена, а легендарный король пруссов Вайдевут, правивший еще до вторжения ордена.

В XVIII веке возникла еще одна причина неприятия ордена. Эпоха Просвещения в общем не слишком одобряла Средневековье, и, похоже, Немецкий орден немедленно стал воплощением всех дурных сторон того времени. В 1797 году, когда негативная оценка понемногу изживалась, историк из Кёнигсберга Л. фон Бачко снова без обиняков выразил традиционное мнение.

Он исходил из эстетической оценки замков ордена, которую считал «неубедительной» и, во всяком случае, «предвзятой». Страсбургский или Ульмский соборы можно назвать прекрасными, но замки ордена, утверждал он, достойны признания только как технические достижения. Однако положительной оценке противоречат обстоятельства их возведения. Бачко продолжает:

Удовольствие от созерцания их исчезнет у знатока прусской истории при мысли о том, что эти груды камней сложили несчастные рабы... и что эти несчастные повинны только в том, что веровали в те незримые существа, от которых зависела их жизнь и которым они желали служить в своих рощах, а не по велению Немецкого ордена в храмах.

Бачко подразумевал, что Немецкий орден поработил местное, языческое население, не приемля их религию. Сам Бачко не видит разницы между язычеством и христианством, но, если судить по лексике, он больше симпатизирует носителям языческого культа. Точно так же в 1822 году Г. Луден говорил в своей «Всемирной истории» о «гордыне, своенравии и презрении к людям», свойственных рыцарям ордена.

Негативная оценка ордена сохранилась и тогда, когда в 1772 году по разделу Польши2 бывшие орденские владения, с 1466 года входившие в Польское королевство, отошли к Пруссии. В XIX веке, а порой и в наши дни, это толкуют так, будто восстановилось былое положение, подобно тому, как Фридрих Великий мыслил себя преемником верховного магистра и требовал пересмотра Второго Торуньского мира. Однако разделы Польши решались в кабинетах политиков, и прусский король выбирал лучшую, на его взгляд, из имевшихся в его распоряжении земель. Исторические реминисценции были здесь ни причем.

Понятно, что прусский режим обращался с реликтами времени ордена, замками, о которых говорил Л. фон Бачко, и практично, и грубо. Одни были снесены, другие уцелели лишь потому, что превратить такой замок в зернохранилище казалось дешевле, чем его разрушить. Так было с Мариенбургом, который в то время основательно перестраивался, то есть, мы бы сказали, уродовался. Замку грозил снос.

И если до этого не дошло, то по чистой случайности, а также по причине стремительно и кардинально изменившихся представлений о Средневековье, массового интереса к нему на рубеже XVIII—XIX веков. В Пруссии, как и во всей Германии, наступила эпоха Наполеона, эпоха чужеземного владычества и борьбы с ним — освободительная война.

Средневековые крестоносцы теперь не казались спесивыми и жестокими, но даже служили образцом, причем не только военным. Государство ордена получило положительную оценку еще и потому, что не было одним из множества государств князей, но имело принципиальные устои, ибо виделось воплощением государственной идеи, которая равным образом была заложена и в Прусском государстве того времени. Возникло мнение, что между государственной идеей древнего государства ордена и идеей нынешнего Прусского государства было нечто общее.

Это явствует на примере ордена Железного Креста, учрежденного в 1813 году, в период освободительной войны. Железный Крест был почти полной копией символа средневекового Немецкого ордена, того черного креста, который братья ордена носили на своих плащах. Но это парадоксальное сходство, ибо Железный Крест, несмотря на то, что внешне напоминал о прошлом, был орденом Нового времени. Им награждались все отважные воины, независимо от звания, тогда как существовавший до тех пор орден, прототипом которого был символ рыцарского ордена позднего Средневековья, приберегался только для знатных офицеров.

Известный поэт времени освободительной войны М. фон Шенкендорф воспел связь нового ордена с былым рыцарским орденом в стихотворении, посвященном учредителю нового ордена, королю Фридриху Вильгельму III:

Um die kuhnen Heldengeister
schlingt sich dieses Ordensband,
und der Konig ist sein Meister,
der das alte Zeichen fand.

Эта орденская лента обвивает
души отважных героев,
и ее магистр — король,
отыскавший этот старый символ.

Выражаясь прозой, современный прусский король, который вновь стал почитать былой орденский символ, — это новый верховный магистр, а современное Прусское государство — возобновление средневекового государства ордена.

В связи с этим в восстановленном замке Мариенбург спустя несколько лет появился витраж, на котором слева был изображен средневековый рыцарь ордена, а справа ополченец (Landsturmmann), иначе — доброволец, участвовавший в освободительной войне. Из писем тех, кому был посвящен витраж, становится ясно, что означало такое сочетание. Добровольцы 1813 года виделись преемниками рыцарей ордена, а в известном смысле их повтором на более высоком уровне, ибо пруссакам начала XIX века, в большинстве своем протестантам, претило, что средневековый рыцарь ордена был монахом.

Новая оценка Немецкого ордена, чему свидетельством — Железный Крест, означает, что в исторической науке возник новый, живой интерес к ордену. И новым был не только он и не только положительная оценка, но и обращение к рукописным источникам.

В предшествующие десятилетия историческая наука занималась преимущественно печатными материалами, литературными источниками: хрониками, анналами и т. д. Старинные актовые материалы и грамоты изучали не столько историки, сколько правоведы. Рукописные акты воспринимались как правовые документы, и они действительно имели практическое значение. Средневековые грамоты Немецкого ордена были правовыми документами не в последнюю очередь потому, что Немецкий орден и Прусское государство все еще протестовали против секуляризации 1525 года, что подтверждали грамоты Кёнигсбергского архива. Поэтому немыслимо было отдать их в распоряжение первого встречного.

На рубеже XVIII—XIX веков в Германии произошли кардинальные перемены, причины которых были как материальными, так и духовными. Материальные причины заключались в преобразовании государственных устоев. Поскольку в то время возникало множество немецких государств, а уже существовавшие государства меняли свои границы, то тысячи средневековых грамот уже ничего не подтверждали. Они превратились лишь в источники для историков или в обветшавшую бумагу, в ни на что не годный пергамент. Поэтому тогда рукописи, акты и грамоты уничтожались тоннами, но то, что уцелело, досталось историкам. Архивы, бывшие до тех пор хранилищами государственных документов, превратились в место исследований, но не сразу. В Кёнигсбергском, некогда орденском, а в то время прусском Тайном государственном архиве в 1822 году был открыт доступ ко всем архивным материалам, изданным до 1500 года. Год спустя хронологическая граница продвинулась до 1525 года. Теперь ученые могли обращаться, по крайней мере, к древнейшим источникам, тогда как раньше это разрешалось только в исключительных случаях. Например, такое исключение было сделано для знаменитого писателя А. Коцебу, но до грамот ордена он все же не добрался, ибо помещение, где они хранились, служило одновременно практическим нуждам, и полки с грамотами были загорожены мощными сейфами, в буквальном смысле перекрывавшими доступ к источникам.

Наконец сейфы убрали. Но теперь историки интересовались старыми документами не только потому, что получили к ним доступ, но и потому, что возрос интерес к старине. Яркое свидетельство тому — «Monumenta Germaniae Historica», многотомное собрание источников по истории Средневековья. На титуле каждого тома изображен дубовый венок со следующим девизом: Sanctus amor patriae dat animum, — Святая любовь к отчизне окрыляет дух.

Этот девиз лаконично выражает то, что вдохновляло собравшихся в те времена под руководством первого реформатора Прусского государства, барона фон Штейна3. Работа над источниками была для них служением отчизне. Чем лучше знание истории, тем успешнее политика будущего.

Работа над «Monumenta» немедленно отразилась на краеведении, причем быстрее всего на краеведении в Пруссии, где через некоторое время появилось солидное издание источников, основанное преимущественно на материалах Кёнигсбергского архива, а также обстоятельное описание истории Пруссии с древнейших времен до 1525 года, выполненное профессором истории И. Фойгтом, в то время директором Кёнигсбергского архива. Он был первооткрывателем. Фойгт использовал в своей «Истории Пруссии» множество архивных материалов, которые он впервые упорядочил и некоторые идентифицировал, что можно видеть, когда работаешь в систематизированном им архиве. То и дело на бумажных конвертах с вложенными в них грамотами и актовыми материалами встречаешь немного корявый почерк Фойгта. На конвертах он описывал содержание документов в виде регест.

Несмотря на почтенный полуторавековой возраст, эти регесты почти не устарели. То же можно сказать и о девятитомном исследовании Фойгта. После него средневековая история Пруссии уже никогда и никем не излагалась с такой полнотой, и уже поэтому его книга является классикой и представляет интерес не только как справочное издание, но и как документ своего времени, дающий ответ на вопрос, каким виделся орден историку начала XIX века.

В предисловии к последнему тому Фойгт говорит о пиетете и восхищении, с каким он относится к ордену времени его расцвета, но сразу же, и не без оснований, ограждает себя от упреков в пристрастии. Ведь, принадлежа к поколению, по-новому, позитивно, оценившему орден, Фойгт не мог удержаться от критики предшественников. В нем все еще жива симпатия к коренному населению — пруссам, и это выдает не только первый том, посвященный древнейшей истории пруссов. В предисловии к нему он делится желанием написать не историю государства или династии, а историю народа, в чем ясно проявляется прямое или косвенное влияние, оказанное на него И.Г. Гердером, который впервые заговорил о народах, прежде всего Восточной Европы, как об исторической силе. О язычниках-пруссах, по словам Фойгта, всегда писали другие: «иноземцы, инородцы и христиане». Разве они «были способны» «с почтением относиться к духу, к самому существу этого народа»? В этом вопросе отражена одновременно и Цель, которую Фойгт не только преследовал, но в чем-то и достиг, например, рисуя верховного магистра Винриха фон Книпроде.

Время правления этого верховного магистра (1352—1383 гг.) не без оснований видится Фойгту временем расцвета ордена, и потому верховный магистр — его герой, хотя и не безупречный. К его недостаткам Фойгт причисляет крестовые походы, которые тот, как и прочие верховные магистры, вел в XIV веке против язычников-литвинов. Фойгт писал, что современники-хронисты славили верховного магистра, но современным историкам не следует им подражать. В его время «могло бы показаться дерзким и едва ли не безбожным по примеру былых поколений превозносить его (верховного магистра. — Х.Б.) как неутомимого борца с язычниками-литвинами, который разорял их земли, обездоливал их, вдохновлял крестоносцев на убийство многих тысяч людей, павших от их меча».

Спросим себя, а не опускался ли Фойгт со своими рассуждениями ниже методического уровня своего времени. Не пытался ли он судить верховного магистра по законам не его, а более позднего времени, и не нарушал ли он тем самым основное правило впервые заявившего о себе историзма? Нет. Фойгт не скрывал, что верховный магистр действовал в духе своего времени. Тем не менее он считал необходимым упомянуть о «грудах тел безвинных людей», которые устилали путь этого верховного магистра. Не надо об этом забывать, ибо историки, пришедшие за ним, или замалчивали этот факт, или приветствовали его.

Этим особенно грешит тот историк, который, в отличие от Фойгта, выступает не только как фигура региональной истории, а как человек национального масштаба, один из влиятельнейших университетских деятелей и историко-политический писатель своего времени. Речь идет о Г. фон Трейчке, обладавшем недюжинным талантом. После выхода в свет первого тома собрания «Писатели прусской истории» («Scriptores rerum Prussicarum»), содержащего хроники и анналы, он откликнулся на него рецензией в солидном историко-политическом журнале «Прусские ежегодники» («Preussischen Jahrbücher»). Поскольку Трейчке не слишком разбирался в истории средневековой Пруссии и Немецкого ордена, то читатели журнала не многое почерпнули о содержании указанного тома. Зато он вдался в общие рассуждения о государстве Немецкого ордена в Пруссии в эссе под заголовком «Пруссия, земля Немецкого ордена» («Das deutsche Ordensland Preussen»), которое появилось в 1862 году, а впоследствии неоднократно переиздавалось в избранных статьях Трейчке, а также вышло отдельным дешевым изданием, — и наконец в 1955 году было опубликовано в одной из справочных серий. Оно особенно повлияло на немецкую оценку Немецкого ордена.

У Трейчке, в отличие от Фойгта, и следа не осталось от просвещенного гуманизма XVIII века. Зато появилось нечто новое — агрессивный национализм. Время, когда Западная Пруссия входила в состав Польши (1466—1772 гг.), подается как пример «противоестественного состояния, когда славяне правили немцами». В одном письме Трейчке, описывая работу над эссе, говорит о том (в чем-то соглашаясь с оценкой Фойгта), что в Немецком ордене «нашло воплощение развитие немецкого характера, который редко понимают правильно, — агрессивная сила и властная, беспощадная жесткость». Разумеется, в данном случае это положительная оценка.

Такую оценку в конце XIX века выносил не только Трейчке. Несколько упрощая, можно было бы сказать, что с середины XIX века до конца Второй мировой войны Немецкий орден в Германии воспринимался с позиций Трейчке. Впрочем, присмотревшись внимательнее, можно найти различия. Чересчур острыми, тенденциозными оценками скорее грешил автор эссе, чем те, кто пользовался его работой. Общение с источниками чаще всего отучает от кратких формулировок. Обратившись к публикациям многих добросовестных ученых, понимаешь, что и в этом столетии были разумные исследования. Они публиковались и изучались, но все же гораздо охотнее люди читали такие небольшие работы, как эссе Трейчке и множество популярных брошюр. В них звучал еще более суровый приговор, чем в научной литературе. Так обстоит дело и в наши дни, но в то время, на рубеже 19—20-го столетий, причины были иными: политическая обстановка, быстрое изменение отношений между Прусским государством и его польскими подданными, а также между Польшей и тремя державами, в состав которых она входила, — Пруссией, Россией и Австрией.

В первые десятилетия XIX века польское население относившихся к Прусскому государству областей бывшего королевства Польского не испытывало почти никаких притеснений со стороны режима и государственных властей. Прусские власти клятвенно обещали своим польским подданным не ущемлять их ни в отношении религии (поляки были католиками в протестантском государстве), ни в отношении языка и сдержали слово. Серьезных национальных конфликтов не возникло. Напротив, в первой половине XIX века в Западной Европе, и, в частности, в Германии, во всяком случае среди интеллигенции, Польша снискала всеобщую симпатию, особенно после подавления восстания 1830—1831 годов4 и начавшегося вслед за ним так называемого Великого Исхода.

Во второй половине XIX века конфликты между Польшей и державами, в состав которых она входила, назревали все чаще, особенно между Польшей и Пруссией, ибо здесь противостояли друг другу не только гомогенное население и небольшое бюрократическое государство иной национальности, как, например, в России. В относящихся к Пруссии частях бывшей Польши, то есть прежде всего в Познанском великом княжестве5, часть населения составляли немцы.

По мере дальнейшего развития Западной Польши — в том числе и школьного образования — наблюдался сравнительно быстрый рост национального самосознания. В 1870—1871 годах эти поляки стали гражданами Германского рейха, а еще раньше они наряду с другими народами были подданными Прусского государства. В новом рейхе поляки все более ощущали себя чужаками. К тому же первые годы рейха были отмечены борьбой культур, в результате чего поляки-католики и были заклеймены как враги рейха.

Растущее отчуждение спровоцировало обе стороны на действия, обострившие противоречия. С польской стороны предпринимались попытки утвердиться с помощью организаций, путем создания объединений и товариществ. Правительство же издавало дискриминирующие поляков указы и законы, пытаясь с помощью школьного образования добиться ассимиляции польского населения. В то же время оно стремилось стабилизировать или даже повысить процент немецкого населения путем проведения государственной политики оседлости, ибо этот процент в данном регионе в конце XIX века действительно снизился — по причине оттока немцев в быстро развивающиеся западногерманские промышленные зоны. Впрочем, в то время такое переселение народа толковалось как вытеснение немцев поляками.

Итак, немцы, дискриминируя поляков, чистосердечно полагали, что они лишь защищаются. Возможно, именно это происходило во времена движения на Восток и господства Немецкого ордена. Популярная историческая литература особенно агрессивна, трактуя события, произошедшие после 1466 года, когда часть государства ордена принадлежала Польше, а стало быть, «предкам тех поляков, которые сегодня вытесняют немцев из Западной Пруссии и Познани». В 1886 году один депутат прусского ландтага заявил в связи с затратами на реставрацию Мариенбурга: «Этот орденский замок был в средние века оплотом немцев на Востоке. Восстановленный и сохраненный, он и впредь будет оплотом немецкой самобытности, немецкого национального самосознания и немецкой культуры, защищая их от любых происков иных народов в нашей Восточной Марке». В протоколе зафиксировано: «Браво! Аплодисменты справа».

Очень скоро действующая политика и соответствующая оценка прошлого вывела на сцену того, в ком воплотилось все происходившее в то время в Германии, — императора Вильгельма II. В 1902 году, во время празднества в Мариенбурге, на котором прошлое предстало в типичном для той поры костюмированном шествии с участием прусских гренадеров в плащах рыцарей ордена, император, как водится, выступил с речью, связав в ней прошлое ордена и политическую реальность: «Так и ныне. Польская спесь вплотную подступила к немецкому характеру, и я призываю мой народ встать на защиту своих национальных ценностей».

Окончание Первой мировой войны не способствовало ревизии таких оценок и настроений, ибо возникло многоэтничное Польское государство, в котором жили и немцы. Части Западной Пруссии, то есть бывшего государства ордена, вновь отошли к Польше. Немецкая сторона пыталась пересмотреть Версальский договор и, в частности, изменить немецко-польскую границу в пользу Германии, ссылаясь прежде всего на историю Немецкого ордена. Память о Немецком ордене и его еще уцелевших замках, прежде всего, естественно, Мариенбурге, стала тогда своего рода гарантом политических надежд. Аналогом современности служили столетия, когда Западная Пруссия входила в состав Польши, то есть 1466—1772 годы.

Это явствует, например, из высказываний одного дрезденского учителя, который в 1930 году записал воспоминания о поездке за границу, во время которой побывал в Восточной Пруссии и Данциге. И хотя саксонский учитель наверняка ехал поездом, он озаглавил свою статью так: «Поскачем на Восток» («Nach Ostland wollen wir reiten»). Таково начало одного, сочиненного в позднее Средневековье стихотворения на нижненемецком языке, которое в 30-е годы было переведено на литературный язык и распевалось почти во всех школах. Впрочем, это была довольно-таки пустая песенка, где говорилось только о вине и пиве, которыми встречают гостей на Востоке, да еще о возлюбленной, которая там живет. Но она пелась потому, что ее первая строка могла вызвать и иные ассоциации, если к ней кое-что добавить, — как и поступил тот учитель. Вот кульминация путешествия — посещение Мариенбурга: «Святыня немцев на Востоке — так называют Мариенбург, таким он для нас и останется, особенно теперь, когда он стоит как страж границы, отражая неослабевающий натиск славян».

За таким высказыванием скрывается не только представление о немецко-польском политическом противоборстве; в нем не только сталкиваются политические противники, но идет борьба между истиной и ложью, добром и злом: священный замок, возвышенный, светлый и готовый отразить грозный натиск дьявольских сил. Образы и метафоры политического языка говорят порой больше, чем связный текст. Славяне сравниваются с потоком, рекой и потопом не только в данном случае. В то время такое сравнение не было редкостью; причем характерно, что немцы противостоят не полякам, а именно славянам. Таким образом, они имеют дело не с конкретным народом, не с конкретной нацией, а с некой безликой массой. И эту безликость подчеркивает образ потока или наводнения.

Немцы, согласно вдохновившей эти образы исторической концепции, имели в Центральной Европе дело с людьми, которые нуждались в сильной руке, в доброжелательном носителе культуры (Kulturträger), во всяком случае, в ком-то, кто был бы выше них. Поэтому средневековое движение на Восток понималось не как ускорение (выражаясь современным языком) культурного развития посредством внедрения все более тонких культурных методов, не как ускорение издревле идущего процесса, но и как тотальное преобразование жизни, которой якобы без посторонней помощи не подняться на высшую ступень.

Тысяча девятьсот тридцать третий год не внес особых изменении в оценку средневекового государства Немецкого ордена. Правда, национал-социалистическая партия вскоре организовала учебные центры (называемые орденскими замками) для своих высокопоставленных функционеров, а выдающийся идеолог национал-социализма на ранней его стадии А. Розенберг не раз пытался приспособить Немецкий орден к национал-социализму.

Это явствует из речи, с которой Розенберг выступил в Мариенбурге в апреле 1934 года и в которой, как отметил его издатель, НСДАП получила «в собственность германское содержание Средневековья». Розенберг объединил прошлое ордена с настоящим национал-социализма, приписав Герману фон Зальца борьбу за жизненное пространство, а правившего в начале XV века верховного магистра Михаэля Кюхмейстера, свергшего своего предшественника Генриха фон Плауена, чтобы заключить мир с Польшей, назвал «Эрцбергером своего времени»6, подразумевая окончание Первой мировой войны. Однако главным было не сходство событий, а структурные совпадения. Розенберг считал, что бюрократическое государство не для немцев. Им больше подходят отношения верноподданничества, отношения вождя и войска. Так было при Фридрихе Великом, который едва ли потерпел бы сравнения с каким-то средневековым вождем. Таким вождем был Гинденбург7, а по-настоящему, конечно, Гитлер. Ну, а дальше? Вождь, по мнению Розенберга, имеется не всегда. И вот его рассуждения: «Тогда», то есть если вождя нет, «как продолжение и развитие представления о вожде выступает принцип рыцарского ордена». Розенберг развивает свой тезис. Он создает нечто, по его мнению, вроде ордена мелкой элиты, которой, образовав своего рода конклав, следовало бы избрать нового вождя.

Эти размышления даже в свое время были весьма туманными. И все же о них следует сказать, ибо после 1945 года на уподобление национал-социализма и истории Немецкого ордена нередко ссылались, причем так, как будто между Розенбергом и орденом действительно было нечто общее. Рядом с известными параллелями между Лютером и Фридрихом Великим, Бисмарком и Гитлером, проведенными национал-социалистами, а затем заимствованными их противниками, но уже с негативной оценкой, занял свое место и Немецкий орден.

Но, пожалуй, слишком много чести для Розенберга. Мариенбургский оратор никоим образом не был главным идеологом, хотя очень этого хотел. После 1933 года он быстро превратился в фигуру среднего ранга, а элита, о которой он говорил, выдвинула другого — Г. Гиммлера8. Последний, правда, тоже думал о Средневековье, но не о Немецком ордене, а о Генрихе Льве9 и о первом саксонском короле Генрихе I10. Места их погребения, Бранденбургский и Кведлинбургский соборы, он превратил в места поклонения национал-социалистов.

Розенберг с его гротесковыми идеями пребывал в традиции подлинно политической организации, окрепшей во времена Веймарской республики, то есть в традиции, которую писатель А. Мёллер ван ден Брук отразил в своей книге о прусском стиле и в еще одном сочинении под названием «Третий рейх правил» («Das Dritte Reich führte»). Другой консервативный публицист того времени основал в 1920 году некий Новый Немецкий орден (Jungdeutschen Orden)11, в котором, как в собственно Немецком ордене, имелись баллеи, капитул и комтуры. Поскольку экстремистские политические организации, имевшие сходные цели, нередко вступали в ожесточенную борьбу друг с другом, то Новый Немецкий орден и НСДАП были злейшими врагами, имея между собой немало общего.

Если вообще существовала некая национал-социалистическая идеология, то Немецкому ордену отводилось в ней весьма скромное место. Даже Розенбергу пришлось в конце концов констатировать, что их многое разделяет. Поскольку рыцари ордена были монахами, то не заботились о подготовке элиты, и в этом заключалась, по мнению Розенберга, их «трагическая ошибка».

С 1933 года господствовало то представление об истории ордена, которое выработалось в середине XIX века, главным образом усилиями Трейчке. Орден виделся объединением основателей государства, завоевателей жизненного пространства, борцов за чистоту немецкого характера и врагов славян. Правда, в национал-социалистическом периодическом издании «Шулюнгсбрифен», служившем идеологическому воспитанию членов партии, можно найти и мелкие статьи о Немецком ордене, который авторы этих статей пытались поставить на службу национал-социалистическому настоящему и близкому будущему. Но в сфере исторической науки и исторических представлений в целом господствовала традиция, возникшая в конце XIX века.

Поэтому и после 1933 года развивалось то, что легко упустить, если увлечься политическими речами и популярными брошюрами, — собственно наука, причем не только незаметная источниковедческая работа и поиск деталей, но и наука, открытая для общественности. Такова «История Восточной и Западной Пруссии» Б. Шумахера, вышедшая в 1937 году. Эта книга в наше время производит несколько неприятное впечатление, а последняя, посвященная современности глава отвечает господствующей в то время интерпретации. Оно и понятно, если учесть обстоятельства, при которых издавался этот труд. Во всяком случае, банально упрекать автора в том, что тогда он не был готов к отпору. Зато для страниц, которые ныне неприятно читать, характерна консервативная, так сказать, черно-бело-красная картина истории, также унаследованная от конца XIX века. Но это не касается книги в целом, ибо местами Шумахер не согласен с господствующим в то время мнением. Так, он пишет:

Созданное Немецким орденом в Пруссии заставляет видеть в основании государства и в руководстве им чуть ли не его собственную «идею». Подобная мысль отрицает восходящее к философии Августина состояние духа средневекового человека, его глубокую убежденность в том, что христиане обязаны приближать «град Божий», — выполняют ли они церковные обеты, посвящают ли Богу жизнь в братствах (монашество), ведут ли — и это рыцарско-германский вариант основной мысли Августина — войну с «неверными» (идея крестовых походов). Только претворяя в жизнь эти идеалы, — а не путем освоения новых земель и основания государства, добавили бы мы, — рыцарские ордены могли оправдать свое существование и притязания на те или иные привилегии перед сообществом средневековой христианской Европы.

Ныне такие сентенции не совсем понятны, но все же не случайно они увидели свет в 1937 году в Кёнигсберге. Встает вопрос: что же было типично для этих лет — подобные сентенции или положения какого-нибудь Розенберга?

И все же трудно сказать, занимал ли средневековый Немецкий орден какое-то место в представлениях тех, кто, скажем, в 1939 году проводил в Польше немецкую оккупационную политику, и оправдывала ли тех, кто совершал насилие, память о средневековом ордене. Однако следует констатировать, что в ту пору Немецкому ордену уделялось немалое внимание, когда речь шла о Средневековье, и что частичная адаптация ордена национал-социализмом вошла между тем в традицию воззрений, насчитывавшую уже несколько десятилетий.

Это явствует не только из научных работ и из публикаций, рассчитанных на широкую публику, но и из романов, а также пьес. Распространенное представление о Немецком ордене в XIX — начале XX века гораздо яснее, чем в речах и газетных статьях, предстает в художественной литературе. То, о чем пишут ныне авторы так называемых научно-популярных книг, прежде было темой пьес и романов. Поэтому количество произведений о средневековом Немецком ордене довольно-таки велико — как немецких, так и польских.

Образ Немецкого ордена в польской и немецкой литературе внешне удивительно схож, но оценки его совершенно различны. Чем более безупречными героями выступают рыцари ордена в немецких романах, тем более зловещими предстают они в произведениях польских авторов, в том числе в романе «Крестоносцы» Г. Сенкевича (1897—1900).

В отличие от второстепенных немецких авторов, обращавшихся к Немецкому ордену, Сенкевич был знаменитым писателем. В 1905 году за роман «Quo vadis?» («Камо грядеши?»), посвященный гонениям на ранних христиан, он был удостоен Нобелевской премии. Этот роман и по сей день пользуется известностью во многих странах мира, не в последнюю очередь благодаря фильму. Особенно популярен в Польше роман «Крестоносцы». Там эта книга послужила основой двухсерийного и весьма кассового фильма, и совсем недавно некоторые польские историки утверждали, что Сенкевич верно отразил особенности жизни Немецкого ордена.

Используя средства, заимствованные из традиции готического романа конца XVIII века12, Сенкевич выводит крестоносцев законченными садистами. Книга слегка напоминает некоторые нынешние комиксы, особенно распространенные во Франции и Италии, в которых во всех подробностях смакуются зверства СС.

Крестоносцы в этом романе, как и в других книгах того времени, сравниваются с проказой, чумой и германским потопом — опять метафора потока, применявшаяся с немецкой стороны к славянам. Рыцари закабаляли население Пруссии, обрекая его на рабское существование, а если в их руки попадал противник, то он подвергался истязаниям садистов. Образы рыцарей омерзительны, их черты искажены гордыней и ненавистью.

Читателю, воспитанному на традиции немецкой исторической школы, такая книга, вероятно, была непонятна. В немецких романах описывалось прямо противоположное. В них мерзкие кретины и садисты говорили по-польски, но уж если речь о садизме, то его больше в польской литературе. Однако польские романы отвращали немецкого читателя, должно быть, и потому, что в немецких исторических повествованиях не было тех заимствованных из источников достоверных деталей, которые использовали в своих произведениях польские писатели. Когда Сенкевич описывает, как крестоносцы напали на какой-то город, спалили его, порубили мужчин, женщин и детей, а младенцев бросили в огонь, то это не так уж и неправдоподобно. Ибо война в позднее Средневековье повсеместно велась самым жестоким образом, жестоким даже для тех из нас, кто прошел через войну. Во всяком случае, она могла быть такой, и гражданскому населению, говоря современным языком, приходилось несладко. Несомненно, в Восточной Европе зверств было предостаточно, что нашло отражение, между прочим, в современных событиям источниках, но, как правило, их приписывали враждебной стороне. О войне с язычниками, которую вел орден и которая так огорчала Фойгта, о жестоких, по нашим понятиям, методах ее ведения повествуют немецкие источники, и наоборот, — о том, что претерпело прусское население от польско-литовских войск, особенно в той войне, кульминацией которой стала битва при Танненберге, сообщают также и современные польские источники.

Но оттого, что польские романы в известной мере построены на достоверном материале, их содержание не становится яснее. Не проясняется оно и тогда, когда немецкая картина истории несколько автоматически дополняется польской. Но с середины XIX века это является следствием не автоматизма, а общей причины — национально-освободительной борьбы.

Однако в этой борьбе польские и немецкие авторы не были на равных. Какой-нибудь Трейчке, полемизируя, не опасался цензуры, а любой польский писатель, живший не в Польском государстве, а бывший подданным русского царя, австрийского кайзера или прусского короля, испытывал нечто иное.

Впрочем, положение польского писателя было не таким, каким можно его представить в связи с методами подавления, практикуемыми государством Нового времени. Да, в Польше появлялись наряду с романом Сенкевича многие подобные ему сочинения, воспевавшие польскую историю. Но труды, посвященные злободневным политическим вопросам, подвергались изрядной правке, особенно в той части Польши, которая входила в состав России, где применялись изощренные методы цензуры. Поэтому польские авторы высказывались относительно политики настоящего и будущего в исторических романах о прошлом, в до некоторой степени романах-аллегориях.

Примером тому — вышедшая в 1827 году эпическая поэма А. Мицкевича «Конрад Валленрод». Заглавный герой — верховный магистр ордена, который в поэме имеет литовские корни — крестоносцы выкрали его еще ребенком. Конечно, это художественный вымысел, но абсурдом его не назовешь, поскольку детей уводили в качестве заложников, или, используя современную лексику, перемещенных лиц; и в описываемое поэтом время это действительно было одним из обычных политических средств. Но дело не в этом и не в полном абсурда описании жизненного пути героя, который выстраивает автор, а в том, что данная книга — яркий пример актуальных воззрений, закодированных в повествовании. Под Немецким орденом Мицкевич подразумевал Россию своего времени, и русские чиновники это понимали. И хотя появлению поэмы не препятствовали, любая дискуссия о ней была под запретом.

Немецкие романы и пьесы на эту тему ныне почти забыты. Едва ли кто-либо читает сегодня некогда весьма популярный роман Э. Вихерта о Генрихе фон Плауене или роман «Замок на Востоке» В. Котцде-Коттенродта. Иное дело — Польша. Здесь еще в 20-е годы века появлялись исторические романы, тоже несколько сомнительные, но немецкая политика оккупации во время Второй мировой войны позволяла традиционно осмысливать ее и поднимать дух, хотя многое из того, что испытывала оккупированная страна, приписывалось в романах рыцарям Немецкого ордена. Понятно, что в польских подпольных школах и университетах возрождались национальные и националистические традиции.

После 1945 года в Польше не было повода для доброжелательного изображения Немецкого ордена, ибо настало время заняться новыми границами и представить их в свете многовековой истории. В то время польские писатели создали много такого, что в современной Польше уже никто не воспринимает всерьез. Точно так же в Западной Германии после 1945 года нередко писали об утраченных территориях на Востоке единственно с целью вернуть эти регионы. Как и в XIX веке, картины прошлого в подаче полемизирующих сторон совпадали: выделение элементов национальной истории, акцент на более чем семисотлетний континуитет, сближение средневекового Немецкого ордена и прусской монархии Нового времени. Но и здесь за недолговечной публицистикой не следует упускать из виду собственно историческую науку, как польскую, так и немецкую, причем не только ученых, занимающихся историей Восточной Германии. В настоящее время Немецкий орден все чаще привлекает внимание немецких историков, и не только в связи с историей Пруссии. Думается, причиной тому не только изменившиеся после 1945 года границы, но и, смею надеяться, умудренность.

Библиография

(139) Литература к данной главе в целом: Ausstellungkataloge... 1990 (Abschnitt 7. — см. № 3); Wippermann W. Der Ordensstaat als Ideologie: Das Bild des Deutschen Ordens in der deutschen Geschichtsschreibung und Publizistik. Berlin, 1979. Kap. 8. О событиях немецкой истории, а также об истории Мариенбурга см.: Boockmann H. Das ehemalige Deutschordensschloß Marienburg 1772—1945: Die Geschichte eines politischen Denkmals // Geschichtswissenschaft und Vereinswesen: Beiträge zur Geschichte historischer Forschung in Deutschland / Hg. H. Boockmann. Göttingen, 1972. Документальный материал собран и прокомментирован в работе: Idem. Die Marienburg im 19. Jahrhundert. Frankfurt a. M., 1982.

(140) О памяти о Немецком ордене в Западной Пруссии в XVI—XVIII вв. см.: Schreder Th. Deutscher Geist und ständische Freiheit im Weichsellande. Königsberg, 1940. События 1701 г. отражены в работе: Idem. Die preußische Königskrönung von 1701 // Altpreußische Forschungen. 1935. Bd. 12.

(141) Baczko L.V. Ueber einige Werke der Baukunst // Preussisches Archiv. 1797. Bd. 8. S. 683; Luden H. Allgemeine Geschichte der Völker und Staaten. Gotha, 1822. Bd. 2/2. S. 605; Schenkendorf M. v. Sämtliche Gedichte. [s. l.], 1837. S. 134 f.

(142) Плодом архивных штудий А. фон Коцебу стало издание: Kotzebue A. v. Preussens ältere Geschichte. Riga, 1808. Это замечательная книга, и хотя ее основательно потеснило исследование Й. Фойгта, ее стоит прочитать не только с точки зрения истории монашества. Во многом Коцебу получил более объективную оценку, чем Фойгт. О состоянии архивов см.: Forstreuter K. Das preußische Staatsarchiv... Цитаты из изд.: Voigt J. Geschichte Preussens. Königsberg, 1839. Bd. 9. S. VII; Königsberg, 1827. Bd. 1. S. XI; Königsberg, 1832. Bd. 5. S. 394. О Фойгте см.: Lehnerdt M. Aus J. Voigts ersten Königsberger Jahren. [s. l.], 1929.

(143) Treitschke H. v. Das deutsche Ordensland... (см. № 4). Первая цитата из первого издания статей (S. 147). Вторая цитата: Idem. Briefe. Leipzig, 1913. Bd. 2. S. 230. См. также: Pederzani-Weber J. Die Marienburg. [s. l.], 1890. S. 3; Stenographische Berichte über die Verhandlungen der beiden Häuser des Landtags: Haus der Abgeordneten. Berlin, 1886. Bd. 2. S. 1239; Die Reden Kaiser Wilhelms II. / Hg. J. Penzler. [s. l.], o. J. Bd. 3. S. 86; Müller P. «Nach Ostland wollen wir reiten!»: Eindrücke von einer Grenzlandfahrt durch Ostpreußen und Danzig // Ostland. 1930, № 5. S. 1—2.

(144) Речь А. Розенберга в изд.: Rosenberg A. Gegen Tarnung und Verfälschung. [s. l.], 1936. S. 70 f. О Новом Немецком ордене см.: Hornung K. Der Jungdeutsche Orden. [s. l.], 1958. Цит. из кн.: Schumacher B. Geschichte... S. 24 (см. № 3).

(145) О польской художественной литературе: Kluge R.-D. Darstellung und Bewertung des Deutschen Ordens in der deutschen und polnischen Literatur // Zeitschrift für Ostforschung. 1969. Bd. 18; Rhode G. Das Bild vom Deutschen im polnischen historischen Roman // Ostdeutsche Wissenschaft. 1961. Bd. 8.

Примечания

1. Эрмландия — немецкое название прусской земли Вармии.

2. В 1772 г. в Петербурге была подписана конвенция о первом разделе Речи Посполитой между Россией, Пруссией и Австрией.

3. Барон фон Штейн (1757—1831) — знаменитый прусский реформатор нач. XIX в. Принимал участие в издании «Monumenta Germaniae Historica».

4. Имеется в виду национально-освободительное восстание (29.11.1830 г. — октябрь 1831 г.), охватившее польские земли, находившиеся под властью царской России, и распространившееся на территории Литвы, Западной Белоруссии Западной Украины.

5. Учреждено по Венскому трактату 1815 г. на отошедшей к Пруссии части территории Варшавского герцогства.

6. Эрцбергер Матиас (1875—1921) — германский политический деятель: с 1903 г. депутат рейхстага. Примыкал к лево-центристскому крылу, выступал с критикой колониальной политики Германии. В 1918 г. вошел в правительство и возглавил делегацию на переговорах о перемирии с Антантой; 11.11.1918 г. подписал Компьенское перемирие от имени Германии.

7. Гинденбург Пауль (1847—1934) — рейхспрезидент в 1925—1934 гг.

8. Гиммлер Генрих (1900—1945) — политический деятель немецких национал-социалистов. После назначения рейхсфюрером СС преуспел в создании Полицейской организации внутри НСДАП. Ему же принадлежит создание концентрационных «лагерей смерти».

9. Генрих Лев (1129—1195) — герцог Саксонии и Баварии из рода Вельфов; один из главных организаторов германской агрессии против полабских славян; вместе с Альбрехтом Медведем возглавил крестовый поход против славян 1147 г.

10. Генрих I (ок. 876—936) — король с 919 г., первый из Саксонской династии начал захват земель полабских славян.

11. Основан А. Марауном, ставшим его верховным магистром.

12. Готический роман — литературный жанр, возникший в Англии в конце XVIII в., предвосхищал тенденции романтической литературы. В нем проявился интерес к таинственной, загадочной, мрачной стороне жизни. В то же время он во многом способствовал появлению жанра исторического романа.

 
© 2004—2019 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика