Александр Невский
 

Приложение 2. Неожиданные штрихи к портрету Дмитрия Донского (Бегство великого князя из Москвы в оценке древнерусского книжника)

(Впервые опубликовано: Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2000. № 2. С. 15—27)

Поступок Дмитрия Донского, покинувшего столицу перед лицом нашествия Тохтамыша на Москву, неоднократно привлекал внимание исследователей Древней Руси. Действительно, «пораженческое» поведение великого князя, за два года перед этим разбившего полчища «поганого» Мамая «на усть Непрядве», явно не вписывалось в рамки традиционного образа героя Куликовской битвы. Видимо, поэтому исследователи прежде всего стремились дать объяснение столь необычным действиям Дмитрия Ивановича.

Чаще других приводится мнение, согласно которому «давшаяся тяжелой ценой и стоившая огромных потерь победа на Куликовом поле несколько ослабила русские военные силы». В этой связи ряд исследователей полагает, что «Дмитрий Иванович выехал из столицы для сбора ратных сил»1. Однако указанная точка зрения, хотя и стала традиционной, не является единственной.

В науке существует иная трактовка событий, наиболее полно представленная в работе М.А. Салминой, специально посвященной «Повести о нашествии Тохтамыша». По мнению исследовательницы, Дмитрий покинул Москву из-за «неединачества» и «неимоверства», возникших среди русских князей. «Именно из-за того, что князья "не хотяху пособляти друг другу и не изволиша помогати брат брату", великому князю Дмитрию, который с самого начала "хотя ити противу татар", пришлось оставить Москву»2. Л.В. Черепнин в исследовании, посвященном процессу образования Русского централизованного государства, высказал мнение, согласно которому «одной из причин (а может быть, главной причиной), побудивших Дмитрия Донского покинуть Москву», являлось якобы назревавшее «антифеодальное восстание» горожан3.

Наконец, авторы самой поздней по времени появления трактовки действий Дмитрия в 1382 году, обращая внимание на неоднократные указания источников на царскую титулатуру Тохтамыша (в отличие от Мамая, которого, по всей видимости, на Руси воспринимали в качестве «узурпатора царства»), полагают, что отказ великого князя от открытого столкновения с ордынским ханом был связан с нежеланием вассала (Дмитрия) «биться» со своим сюзереном (Тохтамышем)4. Из всех приведенных, пожалуй, только последняя версия опирается на свидетельства самых ранних из дошедших источников — Сим. и Рог., отразивших, в свою очередь, т.н. «Свод 1408 года» (Тр.)5. Остальные же трактовки причин отъезда великого князя из Москвы основываются либо на поздних рассказах летописных памятников (версия о «неединачестве» русских князей), либо на вовсе не подкрепленных текстами источников представлениях самих исследователей (поездка в Кострому для сбора ратных сил; отъезд перед лицом назревавшего «восстания»). Однако, вероятно, сам факт необычного (в рамках сформировавшихся стереотипов восприятия Дмитрия Донского) поведения великого князя и послужил основой оправдательного по отношению к Дмитрию пафоса упомянутых исследований.

Памятники, повествующие о событиях 1382 года, сохранились в двух версиях. Первая — краткая и самая ранняя, как показала М.А. Салмина, восходит к уже упоминавшемуся «Своду 1408 года» (Тр.) и читается в Сим. и Рог.6 Рассказ Тр. достаточно лаконичен. В своих оценках поступка Дмитрия Ивановича летописец вполне лоялен. Автор версии Тр., по сути, ограничился указаниями на то, что Дмитрий, «слышавъ, что самъ царь идеть на него съ всею силою своею, не ста на бои противу его, ни подня рукы противу царя, но поеха въ свои градъ на Кострому» и что Тохтамыш, «слышавъ, что князь великий на Костроме, а князь Володимеръ у Волока, поблюдашеся, чая на себе наезда, того ради не много днеи стояша у Москвы, но, вземъ Москву, вскоре отиде»7. Упоминание же того факта, что за двенадцать дней до взятия ханом Москвы у Дмитрия Ивановича родился сын Андрей8, и вовсе придавало действиям великого князя характер вынужденного отступления; отступления, вызванного, помимо «комплекса царя» (термин А.А. Торского9), возможно, еще и желанием защитить семью10.

Вторая версия событий, связанных с «взятием» Москвы, изложена в исследуемой нами летописной «Повести о нашествии Тохтамыша» («О пленении и о прихождении Тахтамыша царя и о Московьскомъ взятьи»), которая содержится в НIV, СI, а также Новгородской Карамзинской (сохранилась в единственном списке ОР РНБ, F.IV.603; далее — НК) летописей11. М.А. Салмина доказала, что в основе Повести НIV-НК-СI лежал краткий рассказ Тр. Что же касается дальнейшей эволюции текста произведения (Повесть в том или ином объеме представлена в большинстве поздних летописных сводов), то, по мнению М.А. Салминой, тексты Повести, читающиеся в сводах, восходящих к НIV-НК-СI, «являются уже переработками этих последних», т. е. практически не играют роли при восстановлении первоначальных чтений памятника12. В науке нет единого мнения относительно времени появления Повести13. Датировка колеблется между 10-ми годами — серединой XV столетия14. Полагаем, не ошибемся, если будем исходить из того, что «Повесть о нашествии Тохтамыша» отделена от описываемых в ней событий примерно полувековым промежутком времени и отражает позицию людей, живших по крайней мере в первой половине — середине XV столетия.

Рассказ Повести отличает, как нам представляется, более жесткая, нежели та, что дана в летописной статье Тр., оценка действий Дмитрия Донского. В 1382 году, по всей видимости, действительно имело место сочетание факторов, способствовавших принятию великим князем решения об отъезде из Москвы. Не вдаваясь в дискуссию относительно истинных мотивов поступка Дмитрия, попытаемся выяснить, в чем видел причины отъезда великого князя и какую оценку его действиям давал автор «Повести о нашествии Тохтамыша». Это тем более важно, что большинство исследователей, помимо лаконичного рассказа Тр., часто обращаются к сведениям, содержащимся в Повести. При этом в их задачу чаще всего входит не только реконструкция событий конца XIV века, но и попытка оправдания Дмитрия. Судя же по всему, автор произведения, описывая происходившее в Москве, преследовал иную цель...

Взяв за основу рассказ своего предшественника — автора летописной статьи 6890 года в «Своде 1408 года», составитель Повести дал более подробное описание событий. Распространение рассказа осуществлялось им не только путем развития уже существующих образов и описаний, но и за счет внесения в текст ранее неизвестной информации, зачастую имеющей оценочный в отношении Дмитрия Донского характер. Попытаемся проанализировать подобного рода информацию и выявить се оценочный смысл.

Рассказы обоих источников о начале нашествия и о движении Тохтамыша к Москве в принципе мало чем отличаются: и та, и другая версии повествуют о приказе хана грабить русских гостей «в Болгарах», о походе Тохтамыша «на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую», об измене нижегородских князей (в том числе тестя (!) Дмитрия Донского — Дмитрия Константиновича Суздальского), а также рязанского князя Олега15.

Расхождения (и при этом, как нам представляется, существенные!) в оценке событий появляются там, где рассказ так или иначе касается поведения великого князя. На фоне прежнего единодушия обоих книжников такой переход представляется неслучайным. Действительно, если ранний рассказ относительно поступка Дмитрия, по сути, ограничивается уже приведенной нами фразой о том, что великий князь не встал «на бой противу самого царя» и уехал в Кострому, то Повесть даст более подробную и во многом отличную от предыдущей версию развития событий.

Согласно Повести, «слышав же великий князь... како идет на него самъ царь..., нача сбирати воя и съвокупляти полки своа и выеха из града Москвы, хотя ити противу тотарь»16. Однако возникло «неединачество и неимоверьство» среди созванных Дмитрием «думоу думати» русских князей, воевод «з думцами», вельможей и «боляр старейших». «И то познавъ и разумевъ и расмотревъ, — пишет автор Повести, — благовернии князь бы в недомышлении велице, и оубояся стати в лице самого царя, и не ста на бои противу его, и не подня руки на царя, по поеха в градъ свои Переяславль, оттуду мимо Ростовъ, и паки реку вборзе на Кострому». («А Киприан митрополит, — добавляет книжник, — приеха на Москву».)17 Таким образом, объяснение поступка Дмитрия «комплексом царя» автора Повести не вполне устроило. В этом произведении великий князь, наоборот, пытается организовать сопротивление татарам, однако потом (в силу каких-то обстоятельств) он «убоялся», после чего и уезжает в далекую и безопасную Кострому. (Любопытно употребленное книжником определение «вборзе»: тем самым как бы создается эффект быстрого перемещения, настоящего бегства великого князя из города в город.)

Вслед за упоминанием об отъезде великого князя из стольного града автор летописной статьи Тр. переходит к рассказу о приходе Тохтамыша к Москве и обороне столицы под руководством литовского князя Остея. В отличие от составителя ранней версии автор Повести и тут распространяет рассказ предшественника — на этот раз он добавляет подробное описание ситуации в столице после бегства Дмитрия Донского: «...во граде Москве бысть мятня многа и мятежь великъ зело, — пишет он, — беху людие смушени, яко овца, не имуще пастуха, гражаньстии людие възмятошася и въсколебашася, яко пьяни...»18 Как представляется, выделенная фраза одновременно служит и объяснением причин произошедшего в столице «мятежа», и в значительной мере дает представление об отношении автора к бегству Дмитрия Ивановича. Дело в том что с позиций христианской этики (опирающейся в данном случае прежде всего на евангельское слово: «...пастырь добрый полагает жизнь свою за овец, а наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка и оставляет овец и бежит, и волк расхищает овец и разгоняет их...»19). Дмитрий поступает не так, как должно, нарушает эталон поведения князя-пастыря. Видимо, именно на эту сторону поступка героя Куликовской битвы указывает автор Повести, описывая «мятеж» в столице. По его мнению, насколько об этом можно судить из приведенного отрывка, сам отъезд великого князя из осажденной столицы и послужил причиной «смущения гражан». Таким образом, становится ясно, что отъезд Дмитрия произошел не из-за «назревавшего восстания» горожан, а, наоборот, бегство великого князя («пастыря») из города послужило причиной «смятения» жителей Москвы («овец»).

Автора Повести не удовлетворил также лаконичный рассказ летописной статьи Тр. о действиях князя Остея в осажденной столице: книжник распространил известие, показав, как ему представлялось, истинную роль литовского князя в происходивших в Москве событиях. Если в статье Тр. говорилось лишь о том, что Остей «в граде Москве затворился... съ множествомъ народа...», то Повесть рисует полную драматизма картину бедствий москвичей в отсутствие великого князя («граду же единаче в мятежи смоущающеся, аки морю мутящюся в бури велице, и ни откудоу же оутешениа обретающе, нъ паче болшихъ и поущихъ золь ожидаахоу»20) и вслед за этим сообщает о приезде Остея — «вноука Ольгердовича». Остей, согласно Повести, «окрепивъ народъ и мятежь градный укротивъ»21. Таким образом, в Повести Остей предстает не просто как глава защитников города, но и как князь, сумевший преодолеть смуту, возникшую после отъезда Дмитрия Ивановича. В понимании автора Повести литовский князь как раз и сыграл роль того самого «пастыря», место которого оказалось вакантным после отъезда Дмитрия и без которого были «смущены» горожане. Остей по сути заменяет Дмитрия, бежавшего в Кострому: он «укрепляет» дух населения, возглавляет оборону города, наконец, он погибает вместе со многими москвичами. По всей видимости, именно так, по мнению автора Повести, должен был поступить и Дмитрий, если бы действовал согласно христианскому эталону поведения князя-пастыря. Противопоставляя поведение Остея и Дмитрия, автор Повести, судя по всему, хотел показать, сколь далеким от христианских образцов был поступок великого князя22.

(Для того чтобы представить, насколько поведение Дмитрия Ивановича не соответствовало принятым в православном мире образцам, достаточно сопоставить действия великого князя московского с действиями «цесаря» — византийского императора Константина в «Повести о взятии Царьграда турками в 1453 году», приписываемой перу Нестора-Искандера. Оснований для подобного сопоставления более чем достаточно: оба персонажа имеют одинаковый статус — они «пастыри» для своих подданных; оба они действуют в аналогичной ситуации — перед лицом нашествия «поганых», при этом и тот, и другой имеют возможность избежать гибели, покинуть город. Но если Дмитрий Иванович покидает Москву и бежит в Кострому, то «цесарь» Константин, не поддаваясь на многочисленные уговоры приближенных, принимает решение остаться в осажденном городе («да умру зде с вами» — рефреном звучит его ответ) и до конца разделяет судьбу своей «паствы» — погибает от рук «иноплеменных». И во время осады Константин ведет себя должным образом, именно так подобает вести себя пастырю: император «укрепляет стратигь и воин, такоже и всех людей, да не отпадут надеждою, но да уповають на Господа вседержителя»23.)

В еще большей степени отношение автора «Повести о нашествии Тохтамыша» к отъезду великого князя проявилось в финальных фразах описания «московского разорения». Как и его предшественник, только еще более подробно, автор Повести рассказал о тех несчастьях, которые обрушились на Москву. По его мнению, «быша Москва градъ великъ, градъ чюденъ, градъ многочеловеченъ, в нем же множество людий, в нем же множество господьства, в нем же множество всякого узорочья... Въ единомъ (же) часе, — сокрушался книжник, — изменися видение его (града. — В.Р.), егда взят бысть, и посеченъ, и пожженъ. И видети его нечего, разве токмо земля, и персть, и прах, и пепел, и трупиа мертвых многа лежаща, и святыа церкви стояще акы разорены, аки осиротевши, аки овдовевши»24. Закончив полное трагизма описание бедствий столицы, автор Повести вновь возвращается к рассуждениям о причинах столь страшного разорения. Приводимый ниже пассаж, ранее, насколько нам известно, не подвергавшийся анализу исследователей, вероятно, является ключевым для реконструкции отношения автора Повести к поступку Дмитрия Донского.

«Сице же бысть конець Московьскому пленению, — заключает автор Повести рассказ о постигшем Москву несчастье. — Не токмо же едина Москва взята бысть тогда, но и прочии грады и страны пленени быша», — добавляет он. «Князь же великий, — повторяет книжник уже констатированный в начале Повести факт, — съ княгинею и съ детми пребысть на Костроме, а брать его Володимеръ на Волоке, а мати Володимерова и княгини въ Торжку, а Герасим владыка Коломеньский въ Новегороде». И далее следует, как нам представляется, явно негативная характеристика поступка Дмитрия: «Кто насъ братье, о семъ не устрашится, видя таковое смущение Рускои земли? Яко же Господь глагола Пророкомъ: аще хощете, послушаете мене, благия земная снесте, положю страхъ вашь на вразехъ вашихъ; аще ли не послушаете мене, то побегнете никимъже гоними, пошлю на вы страхъ и ужасъ, побегнеть васъ отъ пяти сто, а отъ ста тысяща (вариант — "тма")»25.

Интересно, что приведенный отрывок в полном виде читается только в списках НIV и в НК. СI текст от слов «кто насъ братье, о семъ не устрашится...» и до фразы «...побегнеть васъ отъ пяти сто, а отъ ста тысяща» не содержит. Однако помимо текста Повести приведенный пассаж в части, отсутствующей в СI, читается (причем дословно) в НПЛ младшего извода (далее НПЛ мл.), текст которой содержит лишь краткое сообщение о нашествии Тохтамыша. Кстати, в той же НПЛ поступок Дмитрия охарактеризован достаточно четко: говорится о том, что князь именно «побежа... на Кострому», причем побежал не перед лицом «самого царя», а по более прозаической причине — «видя многое множство безбожныхъ Татаръ, не ста противу имъ»26.

Скорее всего, процитированный отрывок восходит к летописанию Великого Новгорода. И, судя по всему, именно текст, дошедший до нас в составе НIV-НК, является первоначальным текстом Повести. Составитель же общерусской — московской по своему происхождению — СI летописи, активно пользовавшийся материалами новгородского летописания, видимо, не рискнул оставить этот фрагмент в редактируемом им тексте27. Новейший исследователь новгородского летописания А.Г. Бобров полагает, что именно «редакторским сокращением следует объяснить и отсутствие в СI читавшихся в протографе СI-НК нескольких крупных фрагментов из Повести», в том числе и цитированного отрывка28. Причина ясна: слишком уж негативным получался образ великого князя, «не послушавшего Господа» и поэтому вынужденного спасаться бегством и бросать на произвол судьбы врученное ему Всевышним «духовное стадо».

При анализе приведенной цитаты обращает на себя внимание не только тот факт, что в указанном отрывке автор Повести вновь возвратился к теме отъезда Дмитрия в Кострому — теме, уже однажды им затронутой в начале текста. Не менее, а может, и более важно то, что при этом автор произведения снабдил повторную констатацию ссылкой на «слово Господне». В цитированном отрывке автор Повести перефразировал одну из глав книги Левит (26: 8; 14: 16—17), в которой Господь, обращаясь через Моисея к «сынам Израилевым», говорит: «Если вы будете поступать по уставам Моим... пятеро из вас прогонят сто, и сто из вас прогонит тьму, и падут враги ваши пред вами от меча... Если же не послушаете Меня... то я поступлю с вами так: пошлю на вас ужас... и падете пред врагами вашими... и побежите, когда никто не гонится за вами...» Место фразы в тексте (сразу после повторного указания на отъезд Дмитрия), а также сходство в поведении великого князя с теми, кто «не послушал» Господа (боится; бежит из города в город, когда за ним никто не гонится), позволяют сделать вывод о том, что фраза представляет не что иное, как еще один намек на недостойное поведение Дмитрия Донского.

Однако в данном отрывке отъезд великого князя представлен не просто как поступок, недостойный «князя-пастыря», но и как поступок, вызванный наказанием Господа за «непослушание» Дмитрия. В этом смысле наиболее точно и лаконично общий пафос осуждения поступка Дмитрия передала НПЛ: создается впечатление, что составитель летописной статьи НПЛ, кратко пересказывавший выбранные им из общерусских и новгородских летописей самые важные, по его мнению, известия, посвятил свой рассказ только теме недостойного бегства великого князя.

Мы имеем еще одно свидетельство того, что бегство из города перед лицом внешней опасности в сознании людей XV века ассоциировалось именно с приведенной цитатой из Священного Писания. Так, в описании событий 1480 года, когда на Русь приходил ордынский хан Ахмат, упоминается супруга великого князя Ивана Васильевича — София Палеолог, которая в самый опасный для Москвы момент отправилась на Белоозеро вместе с великокняжеской казной. Рассказав о победном для Руси результате «стояния на Угре», автор СI указал: «Тое же зимы прииде великая княгиня Софья из бегов, бе бо бегала от татар на Белоозеро, а не гонял никто же»29. Видимо, упоминание того, что бегущего «никто не гонит» играло роль маркирующего средства, с помощью которого книжник вносил во внешне нейтральное описание отъезда важной персоны четкий оценочный смысл.

По всей видимости, тема отъезда великого князя перед лицом нашествия татар (вообще врагов) была достаточно актуальной для Руси, по крайней мере начиная с XV века. Достаточно вспомнить, что именно бегством (причем в ту же Кострому!) спасался сын Дмитрия Донского Василий Дмитриевич во время нашествия Едигея в 1408 году; бегством на Белоозеро спасалась от нашествия Ахмата великая княгиня Софья Палеолог; в 1571 году бегством спасался и царь Иван Грозный, оставив столицу на разграбление Девлет-Гирею, и т. д.

Однако, судя по всему, особой общественной остроты в глазах как современников, так и потомков проблема поведения великого князя в ситуации приближающихся врагов достигает все-таки в момент нашествия на Русь хана Большой Орды Ахмата в 1480 году. Именно этой теме и было посвящено знаменитое «Послание на Угру» ростовского архиепископа Вассиана Рыло. Данное произведение можно рассматривать именно как отклик ростовского владыки на слухи о возможном отказе Ивана III от борьбы с татарами. Но одновременно в «Послании на Угру» Вассиана Рыло в наиболее законченной форме отразились представления великокняжеского духовника (и, можно полагать, значительной части тогдашнего общества) об эталоне поведения великого князя перед лицом вражеского (татарского) нашествия на Русь.

Как показали исследователи, в 1480 году в ближайшем окружении великого князя достаточно активно обсуждался вопрос о целесообразности борьбы с надвигающимся на Москву ханом. В связи с этим ряд лиц призывал Ивана III уехать из столицы: по словам древнерусского книжника, эти люди «не думаючи противъ татаръ... стояти, и биться, думаючи бежати прочь, а христианство выдати»30. Вассиан Рыло, будучи сторонником иной линии поведения великого князя, как видно из «Послания на Угру», в своей аргументации исходил не только и не столько из политических соображений, но в первую очередь опирался на современные ему представления о роли и функции главы христианского государства. В силу этого «Послание на Угру» представляет собой стройный ряд рассуждений, имеющих прямые семантические, а иногда и текстуальные связи с разбираемой нами «Повестью о нашествии Тохтамыша».

Прежде всего, немаловажно отметить, что архиепископ Вассиан обращался к великому князю «ради спасениа» последнего31. Таким образом, проблема выбора князя между отступлением, к которому его призывали оппоненты Вассиана, и противоборством с «погаными», за что выступал архиепископ, сразу же связывалась ростовским владыкой — духовником великого князя — с проблемой личного эсхатологического спасения Ивана Васильевича.

В своем Послании Ивану III Вассиан Рыло рассматривал ряд тем, важных для понимания того, какими были идеалы поведения православного князя в сознании людей XV века. В ряду этих тем наиболее важными, как нам представляется, являются идеи Вассиана о необходимости пастырского служения великого князя и о моральном праве последнего открыто противостоять «самому царю» — ордынскому хану-чингисиду.

«Токмо мужайся и крепися, о духовный сыну, — призывает великого князя Вассиан, — яко же добрый воинъ Христов, по евангельскому великому Господню Словеси: "Ты еси пастырь добрый, душу свою полагает за овца, а наимник несть, иже пастырь, ему же не суть овца своя, видит волка грядуща, и оставляет овца, и бегаетъ, яко наимникъ есть, и не радит об овцах". Ты же убо государю, духовный сыну, не яко наимник, но яко истинный пастырь, подщися избавити врученное тебе от Бога словесное ти стадо духовныхъ овець от грядущаго волка».

Как видим, Вассиан Рыло прибегает к авторитету тех же текстов, что и автор «Повести о нашествии Тохтамыша» (последний, правда, в несколько завуалированной форме): оба книжника сравнивают князя с духовным пастырем, главная обязанность которого, по мысли Вассиана, защитить «духовных овец» от «волка» — врага. Неисполнение данной обязанности, по мнению владыки, равносильно самым тяжким грехам христианина и приносит тяжкие беды «пастве». Именно поэтому Вассиан гневно осуждает тех «ближних» великого князя, кто пытается «соблазнить» Ивана III покинуть врученную ему Богом паству. Эти люди, пишет Вассиан, призывают князя, «предав христианство и свое отечество, яко бегуном скытатися по иным странам»32. Князь-«бегун» в устах Вассиана рискует снискать гнев Божий за свое пренебрежение пастырскими обязанностями. Поэтому архиепископ, призывая великого князя остаться в городе, одновременно пугает и укрепляет того. «Убойся же и ты, пастырю, не от твоих ли рук тех кровь взыщет Богъ, по пророческому словеси? И где убо хощеши избежати или воцаритися, погубив врученное ти от Бога стадо!» — задает риторические вопросы владыка. «Отложи весь страх и возмогай о Господе, о державе и крепости его; "един бо поженет тысячу; а два двигнета тмы"», — призывает он33.

В Послании Вассиан Рыло формулирует свои представления о праве великого князя московского «поднять руку противу самого царя». Как видно из летописных рассказов о нашествии Тохтамыша (и краткого в Тр., и пространного в Повести), психологический «комплекс царя» во многом сковывал действия великого князя в борьбе против своего сюзерена — ордынского хана («царя»). По всей видимости, та же психологическая установка на невозможность (по моральным и иным соображениям) противостояния «самому царю» довлела и над Иваном III.

Недаром Вассиан Рыло специально останавливался на этой теме, уговаривая Ивана Васильевича выступить против Ахмата: «Аще ли же еще любопришися и глаголеши, яко: Под клятвою есмы от прародителей, — еже не поднимати рукы противу царя, то како аз могу клятву разорити и съпротив царя стати, — пишет Вассиан, — послушай убо, боголюбивый царю, аще клятва по нужди бывает, прощати о таковых и разрешати нам повелено есть, иже прощаем, и разрешаем, и благословляем, яко же святейший митрополит, тако и мы, и весь боголюбивый събор, — не яко на царя, но яко на разбойника, и хищника, и богоборца. Тем же луче бе солгавшу живот получити, нежели истинствовавшу погибнути, еже есть пущати тех в землю на разрушение и потребление всему христьанству и святых церквей запустение и осквернение. И не подобитися окаанному оному Ироду, иже не хоте клятвы преступити и погибе. И се убо который пророк пророчества, или апостол который, или святитель научи сему богостудному и скверному самому называющуся царю повиноватися тебе, великому Русских стран христианскому царю34

Таким образом, Вассиан обращает внимание великого князя на то, что борьба с ордынским «царем» не только не будет являться нарушением норм морали, а, наоборот, окажется богоугодным делом, поскольку, как полагал архиепископ, во-первых, «царство» «поганых» самозваное, во-вторых, статус «христианского царя Русских стран» на порядок выше статуса «безбожного» царя-«богоборца» (и, значит, первый не должен воспринимать себя вассалом по отношению к другому), а в-третьих, в плане эсхатологического спасения борьба с разрушителями «всего христианства и святых церквей» сама по себе является поступком, искупающим грех клятвопреступления. Тем самым Вассиан Рыло, освобождая своего духовного сына от страха перед возможным грехом, сформулировал основные аргументы в пользу борьбы «противу» ордынских ханов, воспринимаемых до этого на Руси высшей, Богом данной властью.

Следует учитывать, что Послание Вассиана Рыло и «Повесть о нашествии Тохтамыша» — памятники достаточно близких исторических эпох. Если во времена Дмитрия Донского (по крайней мере, насколько мы можем судить по свидетельствам Тр., Сим. и Рог.) отношение к ордынскому «царю» не выходило за рамки вассальной покорности перед Богом поставленной властью хана, то во второй половине следующего века восприятие монголо-татар, видимо, существенно менялось. В этот период отказ от борьбы «противу самого царя» воспринимался уже как нежелание защищать «христианское царство» от «нечестивых». Наоборот, борьба с «погаными», несмотря на бытовавшее долгие годы негативное отношение к этому «прародителей» современных великих князей, оказывается в этот период под духовным покровительством церкви и ее иерархов.

Однако помимо формулирования общих представлений о прерогативах и обязанностях великого князя в условиях нашествия Вассиан прибегает и к историческим аналогиям. В качестве главного примера для Ивана III он избирает... Дмитрия Донского. При первом рассмотрении кажется невероятным, что, убеждая великого князя до конца выполнить свой долг «пастыря», Вассиан находит черты, достойные для подражания, в историческом деятеле, поступившем противоположным образом — бросившем «духовное стадо».

Позволим себе высказать догадку по поводу появления столь парадоксальной аналогии. Ситуация 1480 года действительно настолько напоминала события 1382 года, что помимо Вассиана (только уже с противоположных позиций) на «опыт» Дмитрия Ивановича ссылались и оппоненты ростовского архиепископа, убеждавшие Ивана Васильевича покинуть Москву. Как указал В.П. Гребенюк, «бояре, отговаривая великого князя от битвы с Ахматом, ссылались на события 1382 года, когда "князь велики Дмитрей Иванович бежал на Кострому, а не бился с царем..."»35 В этой связи вполне возможно, что упоминание Вассианом Дмитрия Донского носило в чем-то полемический характер. Архиепископ, вероятно, опасался того, что рассказ о малодушном поступке великокняжеского прадеда, к чьему авторитету апеллировали сторонники «пораженческой» тактики, сможет убедить Ивана III покинуть Москву. В этих условиях у Вассиана оставался единственный способ нейтрализовать аргументы своих противников: он сам обратился к образу Дмитрия Ивановича, но вспомнил при этом не трагический для Руси 1382, а победный 1380 год.

О Дмитрии Вассиан рассказывает в панегирическом стиле как о человеке, «како не токмо до крове, но и до смерти» хотел «страдати за веру и за Святыя церкви, и за врученное ему от Бога словесное стадо Христовых овець, яко истинный пастырь, подобяся преже бывшим мученикам»36. Полемический характер указанного сюжета Послания заметен в тексте произведения. Дело в том, что Вассиан, описывая победу Дмитрия над Мамаем, упоминает о том, как «всемилостивый Богъ дерзости его (Дмитрия. — В.Р.) ради не покосне, ни умедли, ни помяну первого его съгрешениа, но посла свою помощь, аггелы и Святыя мученикы, помогати ему на супротивныа»37. Возможно, что за словами Вассиана о «первом согрешении» Дмитрия как раз и скрывался поступок князя в 1382 году. Рассматриваемый Вассианом, так сказать, «в порядке поступления» (т.е. сначала оппоненты архиепископа напомнили Ивану III об отъезде Дмитрия в Кострому, а потом Вассиан дезавуировал их рассказ ссылкой на христианский подвиг великого князя на Куликовом поле), эпизод победы в 1380 году мог быть помещен великокняжеским духовником, вопреки реальной последовательности, вслед за событиями 1382 года (последний эпизод при этом становился «первым согрешением» великого князя).

Оценки поведения Дмитрия Донского, данные автором «Повести о нашествии Тохтамыша», представляются резко негативными по отношению к великому князю московскому, особенно в контексте пафоса Послания архиепископа Вассиана. Автор Повести — книжник XV века, видимо, исходя из современных ему представлений о должном поведении главы христианского государства, осуждающе отнесся к поступку человека XIV века — великого князя Дмитрия Ивановича. Герой Куликовской битвы в глазах автора Повести предстает как правитель, в силу греховности и малодушия оставивший свою столицу, свою «паству», «святые церкви» и все «христианство» на разорение «поганым»38. Перед лицом нашествия ордынского хана, полагает книжник XV века, поступки Дмитрия Ивановича оказываются далекими от идеалов поведения православного князя-воина, который скорее предпочел бы земную смерть от «руки поганых» и после — жизнь «вечную», чем жизнь земную, преходящую, полученную благодаря нарушению своих обязанностей «пред Богом и пред людьми»39.

Как видим, личность и дела Дмитрия Донского получали неоднозначные оценки со стороны его современников и ближайших потомков. Возможно, правильнее будет говорить о нескольких ипостасях восприятия фигуры великого князя. С одной стороны, Дмитрий Иванович воспринимался как защитник Русской земли и православной веры, благочестивый и праведный князь. С другой стороны, он предстает как человек, поступки которого и через десятилетия после его смерти продолжали восприниматься как образчики недостойного, не должного поведения. Судя по всему, именно альтернативные образы Дмитрия Донского пытались запечатлеть составители летописей, помещая под 6890 годом «Повесть о нашествии Тохтамыша», где в скрытой форме осуждалось поведение князя, а вслед за этим — настоящий панегирик князю — «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Рускаго».

Примечания

1. Очерки истории СССР. Период феодализма. XI—XV вв. Ч. 2. М., 1953. С. 228. Ср.: Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М., Л., 1950. С. 327; Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV—XV вв.). М., 1975. С. 158—159 и др.

2. Салмина М.А. Повесть о нашествии Тохтамыша // ТОДРЛ. Т. 39. Л., 1979. С. 149. См. также: Тихомиров М.Н. Средневековая Москва в XIV—XV веках. М., 1957. С. 249 и др. И.Б. Греков связал поступок великого князя с изменением геополитической обстановки вокруг Москвы. По его мнению, решение об отъезде Дмитрий принял «в результате трезвого анализа создавшегося в июне-августе 1382 года положения в Восточной Европе, в результате трезвой оценки изменившейся общей расстановки сил в системе русских княжеств» (см.: Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды... С. 158).

3. Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV—XV вв. М., 1960. С. 634.

4. Юрганов А.Л. У истоков деспотизма // История Отечества: Люди, идеи, решения. Очерки истории России IX—XX вв. М., 1991. С. 61—62; Горский А.А. О титуле «царь»... С. 207—208; Он же. Москва и Орда. М., 2000; С. 87—89; Он же. «Всего еси исполнена земля Русская...» Личности и ментальность русского средневековья: Очерки. М., 2001. С. 134—149. Можно согласиться с мнением В.А. Кучкина, полагавшим, что в отличие от ситуации 1380 года, когда «борьба шла против Мамая, могущественного, но темника», в 1382 году «требовалось бороться с чингисидом, законным ханом, которому русские князья приносили вассальную присягу и которую они и по правовым, и по моральным нормам тех времен обязаны были соблюдать» (см.: Кучкин В.А. Дмитрий Донской // ВИ. 1995. № 5—6. С. 77).

5. См.: ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 143—144.

6. Салмина М.А. Повесть о нашествии Тохтамыша. С. 136—137.

7. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 143—144, 146.

8. Там же. Стб. 143—144.

9. Горский А.А. О титуле «царь»... С. 208.

10. Кучкин В.А. Дмитрий Донской. С. 77.

11. Салмина М.А. Повесть о нашествии Тохтамыша. С. 136—143. Тексты «Повести» изданы: в составе НIV (см.: ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. Л., 1925), СI (Там же. Т. 6. СПб., 1853); ПК (см.: ПЛДР. XIV — середина XV века, а также: ПСРЛ. Т. 42. СПб., 2002). См.: Лихачев Д.С. Литературная судьба «Повести о разорении Рязани Батыем» в первой четверти XV века // Исследования и материалы по древнерусской литературе. М., 1961. С. 9—16; Лурье Я.С. Беллетристические элементы в историческом повествовании XIV—XV вв. // Истоки русской беллетристики. Возникновение жанров сюжетного повествования в древнерусской литературе. Л., 1970. С. 266—269 и др.

12. См.: Салмина М.А. Повесть о нашествии Тохтамыша. С. 136—137.

13. Значительная часть датировок вообще не основывается на изучении истории текста произведения. Исследователи XIX века, изучавшие памятник еще до появления работ А.А. Шахматова по истории летописания, в основном доверяли поздней версии Никоновской летописи. Однако, к сожалению, и в ряде работ советских исследователей история текста произведения изучалась в отрыве от истории летописных сводов, содержащих эти тексты. Так выявляли первоначальный вид памятника (и, соответственно, датировали его) Б.Д. Греков, М.Н. Тихомиров, Л.В. Черепнин и ряд других уважаемых авторов. См.: Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда... С. 327 и далее; Очерки истории СССР... Ч. 2. С. 228 и далее; Тихомиров М.Н. Средневековая Москва... С. 249, 251; Черепнин Л.В. Образование... С. 629—647 и др.

14. М.А. Салмина и поддержавший ее мнение А.А. Зимин исходили из того, что памятник возник в условиях борьбы Василия II с Дмитрием Шемякой, и датировали его 40-ми годами XV века (см.: Салмина М.А. Повесть о нашествии Тохтамыша. С. 134—151. Ср.: Зимин А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М., 1991. С. 138—139). Правда, впоследствии М.А. Салмина не исключила возможности более поздней датировки Повести (см.: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 2. С. 255). В.А. Кучкин полагает, что памятник возник в составе летописного свода в 30-х годах XV века (см.: Памятники Куликовского никла. СПб., 1998. С. 63), А.Г. Бобров датирует свод 1418—1419 гг. (см.: Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века. СПб., 2001. С. 149—160), с ним согласен и А.А. Горский (Горский А.А. Русь... С. 249).

15. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 143; Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 327—328; Т. 6. С. 98—99.

16. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 328; Т. 6. С. 99.

17. Там же. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 328. Ср. в О: «бысть въ недоумении и размышлении» (см.: Там же. Т. 6. С. 99). И.И. Срезневский определял «недомышление» как «сомнение», «затруднение» (см.: Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка. Т. 2. Спб., 1902. Стб. 375).

18. ПСРЛ. Т. 4. Ч. I. Вып. 2. С. 328. Ср. в С1: «яко овцы не имуще пастыря» (см.: Там же. Т. 6. С. 99).

19. Иоанн. 10: 11—12. Ср. с древнерусским текстом: «...пастырю добрыи, положивый душю за овце» («Слово о законе и благодати»); «...пастоухъ добрыи доушю своя полагаетъ за овьця» (Остромирово Евангелие). Цит. по: Срезневский И.И. Материалы... Т. 2. Стб. 886, 887.

20. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 329; Т. 6. С. 99.

21. Цит. по тексту НК (см.: ПЛДР. XIV — середина XV века. С. 194). В СI Остей «мятежь градныи устави»; в НIV — «оукрепивъ» (см.: ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 329; Т. 6. С. 99).

22. Интересен сюжетный ход, согласно которому Остей, заменяя Дмитрия, погибает вместо него. В этой связи образ литовского князя сопоставим с образом Михаила Бренка в «Сказании о Мамаевом побоище»: по приказу Дмитрия воевода Бренк переодевается в одежды великого князя, сражается на княжеском копе, погибает под княжеским знаменем как бы вместо Дмитрия Донского. См.: Сказания и повести о Куликовской битве. М., Л., 1982. С. 41—42; ПСРЛ. Т. 26. С. 139.

23. ПЛДР. Вторая половина XV века. С. 224. См. также: Орлов А.С. Героические темы древнерусской литературы. М., Л., 1945. С. 104.

24. Цит. по НК (см.: ПЛДР. XIV — середина XV века. С. 202).

25. ПСРЛ. Т. 4. Ч. I. Вып. 2. С. 337; ПЛДР. XIV — середина XV века. С. 202.

26. Имеет смысл привести общерусскую часть известия летописной статьи 6890 года НI полностью: «Въ лето 6890. Прииде царь Татарский Тактамышь, въ силе велице, на землю Рускую, много попустиши земли Рускои: взя градъ Москву и пожже, и Переяславль, Коломну, Серпоховъ, Дмитровъ, Володимеръ, Юрьевъ, князь же великии, видя многое множство безбожным Татаръ, и не ста противу имъ; нъ на Кострому побежа съ княгинею и съ детми, а князь Володимеръ на Волокъ, а мати его и княгини въ Торжокъ, а митрополить въ Тферь, а владыка Коломенскии Герасимъ въ Новъгородъ и кто насъ, братие, о семь не устрашится, видя таковое смущение Рускои земли? якоже Господь глагола пророкомъ: аще хощете, послушаете мене, благаа земная сиесте и положу страхъ вашь на вразехь вашихь; аще ли не послушаете мене, то побегаете никымъ же гонимы, послю на васъ страхе и ужасъ, побегнеть васъ отъ пяти сто, а отъ ста тма...» Важно, что приведенный текст находится во всех списках HI — в Комиссионном, Академическом и Толстовском (Толстовский список — копия Академического 50-х годов XVIII века) (см.: НПЛ. С. 378). Текст, совпадающий в данном отрывке с НIV-НК, находится также в Летописи Авраамки, восходящей к НIV (см.: ПСРЛ. Т. 16. СПб., 1889).

27. Как справедливо полагала М.А. Салмина, текст Повести НПЛ мл., чтения которого совпадают в указанном отрывке с чтениями других списков этой летописи, «более близок к НIV, чем к С1» (см.: Салмина М.А. Повесть о нашествии Тохтамыша... С. 138). «Первичность» НК по отношению ко всем известным спискам НIV, по мнению Я.С. Лурье, «несомненна». Как полагал исследователь, «перед нами памятник, отражающий оригинал НIV» (см.: Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV—XV вв. Л., 1976. С. 81—82). Того же мнения придерживался и Г.М. Прохоров — оппонент Я.С. Лурье в дискуссии по поводу характера взаимоотношений НIV-СI-НК (см.: Прохоров Г.М. Летописные подборки рукописи ГПБ, F.IV.603 и проблема сводного общерусского летописания // ТОДРЛ. Т. 32. Л., 1977. С. 165—198; Лурье Я.С. Еще раз о своде 1448 г. и Новгородской Карамзинской летописи // Там же. С. 199—218). По его мнению, ПК «дает текст первоначальный по сравнению с НIV» (см.: Прохоров Г.М. Летописные подборки... С. 185; Он же. Памятники переводной и русской литературы XIV—XV вв. Л., 1987. С. 120. Прим. 70). Следовательно, текст НПЛ «более близок» не столько даже к чтениям НIV, сколько к тексту ПК (по сравнению с чтениями С1). Сходство чтений НК-НIV и НПЛ вполне объяснимо: текст НПЛ, как показали исследователи, восходит к общему протографу НIV-СI-НК — т.н. «Своду 1448 года» (Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв. М., Л., 1938. С. 162—164, 170. А.А. Шахматов датировал время составления Комиссионного списка НI 1453—1462 годами (см.: Там же. С. 171). См. также: Лурье Я.С. Общерусские летописи... С. 91—93; Салмина М А. Повесть о нашествии Тохтамыша. С. 138. С данной точкой зрения согласна и Е.Л. Конявская. См.: Конявская Е.Л. Повести о Шевкале // Литература Древней Руси: Источниковедение: Сб. ст. Л., 1988. С. 18—19/ Несмотря «на вторичность чтений НК-НIV по сравнению с С1» (мнение Я.С. Лурье), М.А. Салмина пришла к выводу о том, что текст Повести в НК-НIV «полнее (чем в СI. — В.Р.), и можно думать, что именно этот вариант повести находился в своде 1448 г., к которому восходили СI и НIV» (курсив наш. — В.Р.). Иными словами, по мнению исследовательницы, текст Повести в составе НIV отражает более ранний вид памятника, чем текст в СI. Действительно, при анализе разночтений обеих летописей обнаруживается, что О существенно сокращала текст Повести, читающийся в НIV. «Видимо, — пишет М.А. Салмина, — СI сокращала текст повести, находящийся в НIV...» (см.: Салмина М.А. Повесть о нашествии Тохтамыша. С. 137—138. Прим. 20). Я.С. Лурье, в целом оценивая характер взаимоотношений НК-MIV с СI, отмечал вторичность текста новгородских летописей (см.: Лурье Я.С. Общерусские летописи... С. 73—81 и далее).

28. Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века. СПб., 2001. С. 144. А.Г. Бобров усомнился в справедливости существовавшего в науке мнения о наличии общего протографа СI-НIV-НK. См подр.: там же. С. 130—133, 144—149, 164—166.

29. ПСРЛ. Т. 6. С. 176.

30. См.: Назаров В.Д. Конец золотоордынского ига // ВИ. 1980. № 10. С. 116; Гребенюк В.П. Борьба с ордынскими завоевателями после Куликовской битвы и ее отражение в памятниках литературы первой половины XV века // Куликовская битва в литературе и искусстве. М., 1980. С. 61—62.

31. ПЛДР. Вторая половина XV века. С. 522.

32. Там же. С. 526.

33. ПЛДР. Вторая половина XV века. С. 526.

34. Там же. С. 530.

35. Гребенюк В.П. Борьба с ордынскими завоевателями... С. 62.

36. ПЛДР. Вторая половина XV века. С. 528.

37. Там же. В переводе О.Н. Лихачевой читаем: «Не вспомнил его прежних грехов» (см.: Там же. С. 529). Однако речь в тексте идет о «первом согрешении», причем слово «согрешение» стоит в единственном числе, что подразумевает наличие какого-то конкретного проступка Дмитрия, предшествовавшего описанным событиям. Видимо, в данном случае не может идти речь и об упоминании первородного греха, о котором якобы «Господь не вспомнил»: в тексте указано на то, что зто согрешение лично Дмитрия («его согрешение»).

38. Миллер О.Ф. О древнерусской литературе по отношению к татарскому игу // Древняя и новая Россия. 1876. № 5. С. 57.

39. Как показал И.М. Кудрявцев, согласно логике Вассиана Рыло, «великий князь несет ответственность не только перед народом, но и перед Богом, которым он поставлен во главе паствы; Бог взыщет с него за погибель паствы. От него не скроешься» (см.: Кудрявцев И.М. «Послание на Угру» Вассиана Рыло как памятник публицистики XV в. // ТОДРЛ. Т. 8 М., Л., 1951. С. 177).

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика